А весна всё не начиналась. Просто зима стала дождливой и слякотной, сопливой, истеричной. Келли мёрз под снегом и дождём, бредя по знакомой дороге в университет, скользя по гололёду, увязая в серой слякоти. Мёрз в зябких аудиториях, пряча нос в огромном пушистом шарфе, который на прощание подарил ему Элоиз. А в доме холод был другим, будто его источали стены, натёртые до ледяного блеска полы, высокие потолки цвета снеговых туч. Там холод полз изнутри, из непонятных страхов, из одиночества и тоски. Казалось Келли, что маленький огонёк у него под грудью, единственное, что осталось от прежнего тепла, горит с каждым днём всё слабее и скоро, очень скоро погаснет вовсе, и тогда он перестанет ощущать этот холод и станет ещё одной тенью в доме, полном призраков ушедших времён, неживых людей, искажённых воспоминаний. Тогда он позабудет Берга и не станет больше мечтать. Ни о нём, ни о его детях. Даже о том, как счастливо будет жить Берг со своим идеальным омегой — не станет.
В тот день Келли вернулся с вечернего семинара и обнаружил господина Кассела заснувшим прямо на диване в гостиной. Перенести сухонького старичка в спальню и уложить в постель труда не составило, но Келли устал и проголодался, и невнимание внука к больному дедушке ударило его особенно болезненно.
В пустой стерильно чистой кухне он включил электрический чайник, достал из шкафчика ромашковый чай. Руки подрагивали. «Чёрствая безмозглая скотина! На два часа оставил его одного с дедом, на два часа! А если бы он упал, ударился, в конце концов, просто замёрз?»
— А-а-а, вот ты где? — протянул знакомый голос. — И где это ты бродишь так поздно, а? Поклонники замучили?
— Господин Сейнор, у вас есть расписание моих занятий. По средам с шести до восьми у меня семинар, обязательный для посещений. Я нигде не задерживаюсь и никогда не опаздываю, — не оборачиваясь проговорил Келли.
— Даже так, никогда? — Сейнор оказался неожиданно близко. Прошептал почти на ухо. Келли почувствовал его запах, отвратительный сладковатый душок, будто протухшее мясо пытаются сдобрить специями. Усилием воли прогнал внезапный страх. Обхватив ладонями чашку, двинулся в сторону:
— Простите, господин Сейнор, я пойду к себе…
И тотчас же почувствовал чужую ладонь, скользнувшую по бедру. Келли едва сдержал крик, будто ядовитый гад коснулся его кожи, отвратительное насекомое проползло по ноге. Он резко дёрнулся, кипяток плеснул на руки.
— Вынужден предупредить: ещё один такой ничем не спровоцированный знак внимания, и я откажусь на вас работать.
Он что-то ещё говорил ему вслед, этот мерзкий альфа с глазами дохлой рыбы, но Келли уже не слышал, слишком шумно стучала кровь в ушах, слишком жарко пульсировала боль в обожженных руках. С особой тщательностью он запер за собой дверь спальни, придвинув для надёжности тяжёлое кресло. Не раздеваясь, лёг в постель, сжался в один заледеневший комок. Бергу не звонил, чтобы не выдать волнения, не испачкать то единственное чистое, что осталось ещё у него. Час спустя зазвонил телефон. Келли глядел на короткое имя на экране, глядел и чувствовал, как понемногу отпускает лёд, сковавший его грудь, как получается вдохнуть чуть глубже и дать волю первым слезам. Берг оставил сообщение. Келли прослушал его с десяток раз и всё равно не удалил.
— Келли, ты и сам не звонишь, и трубку не берёшь. Сказал бы: «Загулял со своими студентами», да на тебя не похоже. Скорее всего, устал за день и спишь уже. Ну ладно, раз так. Надеюсь, у тебя все в порядке. До завтра тогда.
«До завтра, — шептал Келли погасшему экрану. — До завтра, Берг…»
Назавтра Келли почувствовал себя больным. Рыхлой тяжестью наливалось тело, подрагивали руки, мысли путались, и веки стали вдруг слишком тяжёлыми, неподъёмными. Безжалостным пинком он поднял себя с постели. Ведь если не напомнить профессору о необходимых утренних процедурах, работы прибавится. Ему удалось избежать неприятного, без опоздания явиться к завтраку и не заснуть за столом. Сегодня он был Муром. Сегодня его галантный кавалер был полон раскаяния.
— Ты же знаешь, Мур, ты всегда был для меня единственным…
Сухонькие пальцы в тёмных пятнах поглаживали его руку, выцветшие глаза заглядывали в лицо чуть заискивающе.
— Все остальные были просто фантомами, порождениями неуёмного воображения, облачёнными в плоть стремлениями мятежной души!
Келли заключил, что в былые годы профессор был тот ещё ходок. Войти в роль сегодня не удавалось. Кавалер воспринял его молчание по-своему.
— Я знаю, что мы должны сделать! — воскликнул профессор, выскакивая из-за стола, роняя на пол что-то звонкое. — Мы должны запереться в библиотеке! Помнишь, как мы любили перебирать старые книги, альбомы, письма!