— Спасибо, что ты пришёл за мной, Берг. Я мог позвонить в полицию, но тогда бы пришлось объяснять насчёт наркотиков и кольца, а если бы Сейнора посадили, профессора бы забрали в больницу, а там он сразу погибнет. Знаешь, он удивительный, очень добрый и чистый, как ребёнок.
— Сам ты ребёнок, Келли. Солнечный, ласковый ребёнок. Спи, я полежу с тобой.
— Как же здесь хорошо, Берг. Как тепло и спокойно.
— Вот и хорошо, спи, хороший. Всё позади. Ты туда больше не вернёшься. Всё теперь будет хорошо. Завтра спи хоть полдня. И в кафе поедем в среду вместе. Хочешь?
— Хочу…
Теплое дыхание совсем рядом, знакомый запах. Лежит на груди лёгкая рука, и вроде бы под корсетом не должно чувствоваться, а будто огонь под сердцем. И разгорается всё сильнее, охватывает живот, бедра, бьется в висках. Как некстати, ведь Келли заметит.
А мальчику не спится, видимо, перенервничал, испугался. Что за мразь этот Сейнор, душить таких голыми руками.
— Берг! Берг, я так давно хотел сказать тебе и всё никак не решался.
— Что, солнце? Ты мне можешь сказать любое, ты же знаешь.
— Я скучаю по тебе.
— Что?
Сияющие глаза совсем рядом, нежный овал бледного лица. Щека под ладонью такая гладкая, а губы нежные и влажные, чуть припухшие. Как покорно они раскрываются, впуская его язык, лаская, какие они сладкие, эти губы. И кожа под курткой пижамы прохладная, атласная. Маленькие горошинки сосков, тонкие дуги рёбер. Тихий шёпот, прямо в губы:
— Да, Берг…
Что «да»? Он сам не знает себя, он под кайфом, завтра он возненавидит его. Это всё равно, что отыметь пьяного или кого-то без сознания. Зачем же он так ласково прижимается к нему, разве он не понимает? Нет, сейчас не понимает. Завтра поймёт и возненавидит.
— Солнышко, мне лучше уйти.
— Останься, Берг, пожалуйста.
— Келли, я ведь не железный.
— Пусть, Берг. Я так хочу.
Его руку берут в плен, куда-то тянут, и вот под ладонью горячее и влажное, твёрдое, желанное. И тихий стон на губах, и поцелуй-приказ, поцелуй, берущий в плен.
— Берг, позволь, я всё сделаю сам. Ты просто ложись. Пожалуйста, мой свет, мой Берг…
Да, пожалуй, так лучше. Почти не чувствуется раскалённый стержень в пояснице, только горячее дыхание на шее, только ловкие пальцы, избавляющие его от одежды. Что же он творит?.. Никто не целовал его так нежно, никто не вылизывал косточки его таза и внутреннюю поверхность бёдер от колен до паха, немного щекотно, невыносимо развратно. Никто не перебирал его мошонку так осторожно, не щекотал уздечку самым кончиком влажного языка. Никто не брал его в рот так глубоко, в самое горло, сглатывая и выстанывая в него безумную мелодию запредельного какого-то желания. А потом светлая и тонкая тень встала над ним, прогнулась, запрокинув тяжёлую голову, обнажая белое беззащитное горло, и медленно опустилась, осторожно погружая его в тесное и горячее и снова отпуская, но с каждым движением давая проникнуть глубже, принимая, отдаваясь и захватывая в плен.
Берг провёл ладонями по узким бёдрам, шире раздвигая круглые колени, прижимая, насаживая сильнее, и Келли покорился, простонав на странной высокой ноте:
— Да-а-а!..
Небольшой член беты почти касался живота, поблёскивал влажно. Берг накрыл его ладонью, и Келли, крепко упершись ладонями в плечи, задвигался быстро и сильно, теряя терпение, сжимая его в себе так тесно, доводя до самого края и сбрасывая за край.
Келли первым пришёл в себя. Выскользнул за дверь, вернулся с влажным полотенцем. Как в старые жуткие времена вытер его живот и бёдра. Тихо лёг рядом и прошептал куда-то в плечо:
— Спасибо тебе…
И тотчас же уснул. Берг почувствовал, как расслабилось его тело, замедлилось дыхание. А сам Берг долго ещё не спал, потрясённый случившимся, измученный страхом и гневом, болью и совершенно невыносимым счастьем.
Проснулся он очень поздно и, проснувшись, сразу понял: поздно. В постели он был один. Поднялся, с трудом доковылял до уборной. Всё тело ломило, как после трудной тренировки. Правое бедро казалось затёкшим, почти бесчувственным. В спальне уселся в инвалидное кресло, покатил на кухню, уже зная, что там увидит. А вернее, чего не увидит.
Элоиз поставил перед ним чашку дымящегося кофе и тарелку с румяными гренками, сел напротив, по-омежьи подперев щеку ладонью.
— Что? — спросил Берг невежливо.
— Ну? — ответил вопросом на вопрос Элоиз. — Как у тебя с Келли? Что он тебе сказал? Как вы, вообще?..
— Сказал, что скучает по мне. Но, видимо, не так уж сильно, раз убежал, не простившись. А вот «вообще» джентльмены не комментируют.
— Значит, всё-таки было… — сверкнул глазами Элоиз.
— Говорю же — без комментариев. Хочу на улицу. Ты со мной не ходи, я один прокачусь.
— Хорошо, только телефон возьми.
Телефон он взял. И, едва отъехав от дома, набрал номер Келли. Номер не ответил. Он поездил ещё по тихим, уже очищенным от последнего снега улочкам, поглядел на свежую траву газонов, на ветви деревьев, ещё голые, но уже окутанные зеленоватой дымкой. А когда ожил в кармане его собственный телефон, он уже знал, кто ему звонит. Знал по болезненно сжавшемуся сердцу, по онемевшим кончикам пальцев.