Республиканская литература завещала эпохе Августа важнейшую художественную задачу: создание поэтического языка. Вергилий разрешил эту задачу применительно к эпосу, Гораций – применительно к лирике; но Варию, очевидно, не удалось разрешить ее применительно к драме. Поэтому если в области эпоса и лирики молодые поэты могли усваивать готовое и переходить к другим проблемам (прежде всего – к проблеме жанра), то в области драмы центром внимания по-прежнему являлась стилистика, остальные элементы драматургии отходили на задний план. Из такого положения проистекали в числе прочих три следствия. Во-первых, забота о языке и стиле отвлекала авторов от обрисовки характеров действующих лиц. Во-вторых, драма при этом разрабатывалась как произведение чисто словесного искусства, без внимания к требованиям сцены. В-третьих, из двух драматических жанров преимущественное внимание уделялось трагедии, так как литературно-сценическая традиция, сковывавшая деятельность поэта-экспериментатора, ощущалась в римской трагедии слабее, чем в комедии. Отсюда проясняются основные недостатки драматургии молодых поэтов: их произведения были, во-первых, не вполне художественны, во-вторых, несценичны, в-третьих, непопулярны (ибо трагедия всегда пользовалась у римской публики меньшим успехом, чем комедия).
Именно на этих трех вопросах останавливается Гораций в новой редакции «Поэтики»: о построении характеров, о сценической технике и о комическом жанре. Совокупность этих рассуждений образует новый, серединный раздел «Поэтики» – о драме. Вместе с этим подверглись переработке прежние разделы: в раздел о поэзии были введены примеры из области драмы, в разделе о поэте появилось ощутимое многословие, столь же характерное для Горация.
Первый вопрос – о характерах – нашел выражение в довольно банальном описании четырех возрастов (стк. 156–176) и в рассуждениях о речевой характеристике персонажей (стк. 91–127): здесь подробнее всего разобраны те случаи, когда трагедии приходится снижать обычный тон («Телеф и Пелей…»), – очевидно, молодые трагики в своих стилистических экспериментах тяготели к чересчур однообразной высокопарности.
Второй вопрос – техника сцены: здесь Гораций говорит об изображении ужасных или невероятных событий, о пятиактности, о deus ex machina, о трех актерах, об участии хора в действии (стк. 179–204). Все это (кроме deus ex machina) – правила существенные для театра и легко упускаемые из виду при чисто литературном подходе к драме.
Третий вопрос – о создании комического жанра, который мог бы конкурировать с ателланой и мимом: этот вопрос был важнейшим в борьбе новой школы за сцену. Нужен был жанр богатый общедоступным комизмом, но не допускающий опасных намеков на современность и чуждый простонародной грубости. Гораций предлагает в качестве такого жанра возродить греческую сатировскую драму. Предложение было смелым, но не совсем беспочвенным: Рим знал мифологические комедии, мифологические ателланы, переводы греческих сатировских драм, а в Греции сатировские драмы еще ставились на сценах146. Судя по тону Горация, для него римская сатировская драма – еще дело будущего, но дело вполне реальное. Тема вводится греческой параллелью, раскрывающей причину обращения к этому жанру: когда высокая трагедия стала прискучивать развращенному народу, трагический поэт, «не умаляя важности, посягнул на жесткую шутку, чтобы приманками и приятными новинками удержать зрителя, пьяного и своенравного…» (стк. 222–224). Настойчиво подчеркивается, что сатировская драма должна сохранять черты трагедийной высокости (стк. 225–233), что ее персонажи должны резко отличаться от комедийных Давов и Пифий (стк. 233–239). Далее Гораций переходит от содержания к форме – к лексике (стк. 240–250) и метрике (стк. 251–274), где больше всего была опасность попасть под влияние привычной грубости народной комедии. В связи с общим интересом к проблеме языка и стиля в драме вопросы лексики и метрики получают у Горация более широкую трактовку, частично отрываются от раздела о драме и переходят в предыдущий раздел – о поэзии.
