Итак, мы можем предположить, что такие темы, как посильность задачи, подражание и греческие образцы, философское осмысление материала, совершенство как соединение дарования и искусства, отношение поэта к критике, входили уже в состав первой редакции «Поэтики», тогда как тема драмы и театра со всеми производными от нее, а также тема поэтической речи были внесены или развиты при окончательной обработке. В таком случае замечательно, что темы ранней редакции почти целиком входят в первую и третью из трех частей «Поэтики», иными словами, располагаются по традиционной схеме учебных руководств: «поэзия – поэт». Именно такова, по-видимому, и была композиция первой редакции «Поэтики». По сравнению с этим окончательный план был осложнен третьей темой: драмой. Очевидно, эта тема явилась при работе над второй редакцией и составила новую часть послания, которую оказалось удобным вставить в середину произведения: таким образом, традиционная двухчленная тема превратилась в оригинальную трехчленную.
Таким образом, можно считать, что гипотеза о двух редакциях «Поэтики» наиболее удовлетворительным образом разрешает три основные проблемы, связанные с этим произведением: проблему хронологии, проблему адресатов и проблему композиции.
Остается показать, что эта гипотеза находится в соответствии с нашими данными о жизни, взглядах и деятельности Горация в 23–8 годы до н. э. При этом надо помнить, что «Поэтика» – сочинение не теоретика-исследователя, а практика-критика. В ней нет никаких философских откровений, в ней трудно отыскать какие-нибудь следы личного творческого опыта: ее своеобразие заключается не в оригинальности излагаемых мыслей, а в их отборе и подаче141. Это своеобразие целиком обусловлено своеобразием литературной обстановки тех лет, когда создавалась «Поэтика». Эта литературная обстановка и подлежит рассмотрению в первую очередь.
На рубеже 20‐х и 10‐х годов до н. э. в римской литературе происходит смена поколений. Достижения Вергилия, Горация и их сверстников становятся классикой; теперь на сцену выходят ученики и подражатели. Они усваивают технику своих предшественников, но остаются чужды духу их поэзии. На смену выстраданному цезаризму Вергилия и Горация у них приходит пассивная аполитичность, на смену классическим образцам – александрийские, на смену высокому призванию – светское дилетантство. В их творчестве расцвели аполитичнейшие жанры эпохи – любовная элегия и мифологический эпос. Элегии и эпиграммы писали Лигдам, Сульпиция, Прокул, Капелла; Туск писал о Филлиде и Демофонте, Помпей Макр – о Троянской войне до «Илиады», Камерин – о Троянской войне после «Илиады», Луп – о странствиях Менелая, Ларг – о странствиях Антенора, Тринакрий сочинял «Персеиду», Понтик – «Фиваиду», Кар – «Гераклеиду», Тутикан – «Феакиду», Юл Антоний – «Диомедию», Линкей – сразу и «Фиваиду», и «Гераклеиду». От иных из этих поэтов остались только имена в Овидиевом каталоге, но именно они задавали тон в поэзии тех лет142.
Тем временем старшее поколение начинало сходить со сцены. Еще Вергилий мечтал, закончив «Энеиду», отречься от поэзии. Гораций торжественно отрекался от поэзии в сборнике посланий 20 года. Однако при этом он хотел сохранить свое положение в литературе: остаться мэтром новой школы, наставником литературной молодежи в поэтическом ремесле. Со своими литературными советами он обращался к «ученой когорте» Тиберия: к этому кружку принадлежал Юлий Флор, адресат 3‐го послания, и упоминаемые в послании Тиций и Цельс; к другим членам этого кружка обращены послания 8 и 9; близок к Тиберию был и Луций Пизон, адресат «Поэтики». Может быть, Гораций предполагал, что государственная служба поможет этим литераторам-дилетантам преодолеть эклектический аполитизм и сделает из них достойных преемников старшего поколения. К ним и к их сверстникам обратил он и свою «Поэтику».
