Вторая проблема «Поэтики» – вопрос об адресатах, точнее, об обращениях к адресатам. Давно отмечено, что в послании фигурируют как бы два адресата: с одной стороны, трое Пизонов вообще (стк. 6, 291) и старший из сыновей-Пизонов в частности (стк. 366, 385, 407), с другой стороны, «вы, кто пишете» вообще (стк. 38) и «ты, писатель» в частности (стк. 120, 153, 310, 335). Сами Пизоны писателями не были, и Гораций разговаривает с ними не столько о творчестве писателя, сколько о вкусе читателя (стк. 270 сл., 291); старший из сыновей-Пизонов только предполагал стать писателем, но не более (стк. 387); таким образом, под «вы, кто пишете» Пизоны подразумеваться не могут. Такая двойственность адресата легко объясняется двойной редакцией послания. Именно, первая редакция могла быть обращена к молодым поэтам вообще, и связь послания с Пизонами могла возникнуть лишь при переработке. Если же Гораций, перерабатывая послания для Пизонов, сохранил прежнее обращение в стк. 38, то это объясняется тем, что в жанре литературных посланий адресат всегда отчасти условен и рядом с реальным «ты» – адресатом выступает абстрактный «ты» – человек вообще. Почему Гораций отказался от множественного адресата «вы, кто пишете» и ввел традиционно-конкретное обращение к Пизонам, – сказать невозможно: мы слишком плохо знаем, что за люди были эти Пизоны.
Третья проблема «Поэтики» Горация – композиционная. Здесь нет необходимости вдаваться в сложную историю вопроса139: достаточно ограничиться краткими выводами. Вся «Поэтика» распадается на три большие части: о поэзии (стк. 1–152), о драме (стк. 153–294) и о поэте (стк. 295–476); подробности же композиции мотивированы чрезвычайно сложным и прихотливым ходом мысли. Такое построение больше не встречается ни в одном известном нам произведении античной литературы. Обычно в связи с этим ставился вопрос: в каком из неизвестных нам произведений античной литературы мог Гораций найти свою схему? Вопрос этот представляется праздным. Из того факта, что план Горация является единственным в своем роде, вытекает единственный вывод: значит, этот план был создан самим Горацием. Тогда вопрос приходится поставить иначе: каким образом Гораций пришел к такой своеобразной схеме? Гипотеза о двух редакциях «Поэтики» помогает разрешить и этот вопрос. Вспомним, что работа Горация над первой редакцией «Поэтики», по-видимому, совпадает по времени с работой над I книгой посланий (23–30 годы), а окончательная редакция – с работой над II книгой посланий (послание к Августу – около 18 года, послание к Флору – около 12 года до н. э.140). Это позволяет предположить, что части «Поэтики», тематически близкие посланиям I книги, принадлежали еще к первой редакции, а темы, сходные с темами посланий II книги, появились лишь в окончательной редакции. Рассмотрим эти тематические совпадения.
В третьем послании I книги содержатся такие мысли, получающие развитие в «Поэтике»: поэт должен выбирать предмет себе по силам (стк. 9–14), быть оригинальным в его обработке (стк. 15–20) и руководствоваться при этом «небесной мудростью» (стк. 25–27). В 19‐м послании I книги детализуется второе из этих требований – о характере подражания греческой литературе (стк. 23–34), и вводится новый мотив: не следует лестью и подкупом снискивать благосклонность недостойных критиков (стк. 37–40). Напрашивается продолжение этой мысли – зато нужно прислушиваться к замечаниям таких компетентных ценителей, как сам Гораций (Epist., I, 3, 15). Наконец, в мимолетном комплименте по адресу Флора (Epist., I, 3, 21–22) проскальзывает основная тема будущей «Поэтики»: необходимость сочетания таланта и науки, дарования и искусства. Все эти мотивы (вплоть до словесных повторений) вновь возникают в целом ряде мест «Поэтики»: ср. стк. 38–40, 128–152, 268–269, 286–287, 309–318, 385–389, 408–411, 419–452).
Совпадения тем между «Поэтикой» и II книгой посланий еще значительней. Прежде всего, основная тема послания к Августу (II, 1) – критика римского театра – сближается с рассуждением о драме в «Поэтике». В частности, следует отметить описание хора, Epist., II, 1, 134–138 и АР, 196–201; напоминания о подавлении вольностей латинских фесценнин и греческой комедии, Epist., II, 1, 145–155 и АР, 282–284; сравнение римского и греческого национальных характеров, Epist., II, 1, 93–106 и АР, 323–332; вывод из этого сравнения – что у греков в крови, того римляне могут добиться лишь трудом, Epist., II, 1, 167 и АР, 289–291; отсюда – осуждение дилетантизма в поэзии, Epist., II, 1, 114–117 и АР, 379–384, 412–418; о высокой миссии поэта-наставника говорится в Epist., II, 1, 124–138 и АР, 391–408. К этим соответствиям прибавляется известное рассуждение о поэтической речи в Epist., II, 2, 109–125, близко напоминающее АР, 46–72.
