Человеку положено треть своей жизни проводить во сне. Из 24 суточных часов он должен 8 непрерывных отдавать сну. Васильев тоже человек, но, вопреки всем правилам логики, он едва ли больше одной восьмой своей жизни уделял теперь сну; ему он отдавал лишь те жалкие десятки минут, когда извозчик, трамвай или автомобиль несли его в дальний конец города для «накрышки контрика», поимки бандита, ареста подозрительного и тому подобного. Его сон складывался из длинного ряда оборванных минут, между собою отделенных большими интервалами. Только один раз за всю свою долголетнюю работу в ГПУ Васильев спал подряд… 12 часов. Но это был уж, действительно, исключительный раз, и он надолго оставил в душе чекиста неизгладимо приятный след. Это случилось, когда он «вляпался» в лапы эсеровской банды и просидел у нее ровно 13 часов под замком в смрадном сыром погребке в преддверии неминуемой смерти. Ну уж зато он всхрапнул!.. Крысы в это время отгрызли у него кончик уха и начисто съели подметки сапог…
Васильев был дьявольски недоволен, когда ребята из ГПУ накрыли бандитов и прервали его блаженное состояние.
Когда Синицына срывающимся голосом поведала о событиях прошедших часов, от злого заспанного вида Васильева не осталось и следа.
Раз, два, три – понеслись стрелы-приказания во все концы города, протянулись нити в особняки нэпманов и в хитровские трутцобы… Заволновалось здание, покрылось огоньками; бесшумные тени заскользили во мраке ночи и обратно.
Успокоенная Синицына отправилась домой.
Она спала час-два, не больше. Вздрогнув, проснулась.
– Что такое?.. Ах, да, Безменов. Неужели не вывернется парень?..
Над головой крадущаяся, беспокойная поступь. Над головой – комната Безменова. Возня… Вот от чего она проснулась…
Поспешно оделась рабфаковка. С револьвером и фонариком поднялась на третий этаж.
У Безменова гости были и исчезли, оставив после себя хаос в его вещах, в шкафу и на постели… Постель холодная. Не возвращался Безменов… А что нужно было гостям?.. Что им нужно?..
В квартире Аммонита-гориллы поселились два рабфаковца. Там телефон. Синицына к нему.
– Ноль, ноль… ГПУ.
– Кого надо?..
– Дайте Васильева.
– Кто говорит?..
– Синицына…
– А-а-а… Ну что там?.. Только хотел соснуть – не тут-то было!.. Чего тебе?..
– Безменов как?..
– Нет еще Безменова…
Синицына повесила трубку, а вместе с ней и буйную голову… Вдруг глубоко под сознанием явственный шепот:
– Басманная, 16… Басманная, 16…
Что это?.. Ах, Савва-мечтатель… Как же я забыла?.. Надо сообщить Васильеву…
Снова взялась за трубку, но раздумала:
– Поеду сама. Пусть спит. Может, ерунда…
А в тайниках сознания:
– Ну, попадитесь, гады!.. Жизни не пожалею!.. Чтоб моего Ваньку?!
Зловеще блестят черные глаза и супятся сурово крылья бровей. Холодный браунинг через крепкую руку льет жестокий порыв… Это уж не прежняя веселушка-рабфаковка.
Собственно, не имеет она никакого права идти в столь опасное предприятие. И никто не похвалит ее за своеволие; скорее, даже напротив. Ведь может статься, попадет она в самое воронье гнездо… Нерешительность закрадывается в омраченную душу: «имею ли я право? Имею ли я право?..»
– Тпру… Куда ехать-то? – вдруг останавливается извозчик.
Впереди железнодорожный мост, – переезд на Старо-Басманную.
– Тебе новую или старую? – спрашивает извозчик.
– Постой, – говорит Синицына, – я здесь слезу…
Она расплачивается и переходит мост.
– В самом деле?.. Савва не сказал, какую Басманную он имел в виду…
– Пойду по старой. Здесь 16 номер близко.
Слабо мерцает единственный фонарь во всей улице – напротив церкви «великомученика» Никиты. В затаенных местах шныряют темные личности. Милиционеров не видно.
Рабфаковка, сжавшись, проходит мимо церкви в светлом кругу фонаря. Смотрит номер следующего дома – «18»? Хочет повернуть обратно и замечает: за нею следят. Следят с противоположной стороны улицы.
С решительностью, на которую способны только женщины – и то не все, – она храбро шагает через улицу, к темной личности, прижавшейся в нише парадной двери.
Личность, очевидно, предполагает, что ее не видно, но луч яркого света, блеснувший в руке женщины в кожаной куртке, озаряет ее с ног до головы. Субъект в хорошем пальто, с бородкой под Генриха Четвертого, щурит узкие глаза, дергает мышцами лица.
– Вам чего, мадам? – спрашивает хрипло-зло.
– Ищу номер дома…
– А вам какой надо?..
– Двадцать пятый…
– Фью… – свистит бородка. – Это далеко… хотите, я вас провожу?.. Мне по пу…
– Лишнее… – обрывает женщина в куртке и шагает дальше.
«Это не наш… – без всякого колебания решает она и потом: – Кажется, я на верном пути…»
Двадцать пятый номер ей так же нужен, как человеку вообще – червеобразный отросток.
Басманная кончается. Субъект отстал: в его задания не входило следить за всеми прохожими. У него – определенные задания…
Это соображает рабфаковка и снова перебегает на четную сторону.
Темный переулок. Им она когда-то ходила в ячейку автомастерских. Им снова можно пройти к началу Басманной, к церкви.
Идет быстро, деловито. От горячей руки браунинг вспотел и согрелся.
