Поворот направо. Переулок загибает дугой. Высокие дома и отчаянная грязь. Темь сгущается, хотя на небе розовеют тучки.
…Сердце стукнуло тревожно: на тротуаре черная живая масса; будто прыгнуть собирается…
Рабфаковка не хочет пользоваться фонарем, переходит на мостовую. Браунинг на «огне» в вытянутой руке. Масса неподвижна, но сопит. Наступательных тенденций не обнаруживает.
– Даешь дальше!.. – подгоняет себя рабфаковка, шагая посреди улицы, по лужам.
Справа вырастает массив церкви. Никита «великомученик» осеняет ее своею благодатью…
Вдруг рядом с церковью скрипит дверь; полоса света провожает фигуру на улицу. Фигура тонет во мраке. Слышно – шаги к Басманной.
Окаменевшая рабфаковка раз окаменевает и движется к захлопнувшейся двери. На одну секунду луч фонаря пляшет на воротах. Номер 16/2.
– 16 – по Басманной, 2 – по переулку… – Синицына довольна: она у цели. Но что делать дальше?.. Дом – церковный. В церковных домах ютится всякая мерзость; строятся козни против власти Советов.
В первый раз закрадывается основательное сомнение: что может сделать она одна?.. А если здесь гнездо банды?.. Если масса, сзади оставшаяся, шпик?.. Нужно было ее осветить…
Но отступать поздно. Собственно, не поздно, а стыдно. Кроме того, здесь могут скрываться убийцы Ивана…
Последняя мысль хлещет по сознанию, рвет огненной полосой туман сомнений, и рабфаковка решительно поднимается на невысокое крыльцо подъезда.
Легкий рывок за ручку двери… Дверь открывается… Подозрительно в высшей степени… Почему дверь не заперта? Почему – не заперта?..
В одной руке – револьвер, в другой – фонарь. Синицына входит внутрь. Дверь оставляет открытой.
Впереди – сгусток ночи, сзади – посеревшая улица… На улице – осторожное шарканье… по лужам. – К подъезду. – Шаги по крыльцу… – Тень заслоняет дверь. – Зашуршали в кармане спички.
Рабфаковка берет инициативу на себя, а в груди сердце, как связанный голубь… Вздрагивает луч, вырвавшись из заточения. Черная бородка под Генриха Четвертого… В висок бородки, прежде чем она успевает открыть рот, ударяется рукоятка револьвера… Гаснут узкие глаза, отвисает челюсть… Рабфаковка сует фонарь в карман и падающее тело подхватывает на лету. Опускает на пол без шума и закрывает дверь.
В напряженном мозгу бегают молнии-мысли:
– А дальше?.. Куда?.. Не делает ли она ошибки?.. Эх, если бы здесь был Ванька… Ванька?.. Где Ванька?.. Не остался ли он там, в гнилом подполье? О, дьяволы!.. Только бы до вас добраться… только б добраться…
Жалость, скорбь, жажда мести, десятки других, отнюдь не противоречивых чувств вспыхивают в груди из тлеющей искорки; разгораются пожаром… Синицына стискивает зубы и, очертя голову, устремляется вперед…
Веревка, протянутая на уровне лица, больно врезается в кожу. Заставляет отпрянуть. Останавливает.
– А если это сигнальная?.. Вроде той нитки, что в подземелье?..
Синицына пятится к выходной двери, пока не задерживается около бесчувственного тела.
Текут минуты… Тишина не нарушается ни звоном, ни голосами, ни тревожной суетой. На улице моросит дождь. Все более и более сереет небо. С Басманной доносятся свистки милиционеров. Впереди – тьма и жуткое неизвестное, сзади – начало будничного дня.
– Вперед!..
Веревка с обоих концов укреплена на гвоздях в стене.
– Попадья белье сушит… – Синицына усмехается и чувствует прилив отваги.
Веревка дает хорошую мысль:
– Ведь «бородка» может очнуться… Опасно оставлять его позади.
Она снимает веревку с гвоздей и крепко скручивает ею неподвижное тело по рукам – по ногам. Плюс к этому – затыкает рот платком.
Дверь, ведущая внутрь, также без запора. Через нее проникают обрывки разговора. Не беда, если дверь скрипнет. Но она не скрипит.
Рабфаковка сначала просовывает голову. Перед глазами – передняя, на стене – трюмо, против него – вешалка с поповскими хламидами. В окно брезжит рассвет. Слова разговора отчетливо слышны. Разговаривают за следующей дверью.
– Батюшка, уверяю вас: вам не грозит ни малейшей опасности… Я третий год здесь. Делаю свои дела и все время вожу Чеку за нос…
– Посмотрим, кто ты есть… – бормочет рабфаковка и, войдя в переднюю, приникает глазом к замочной скважине.
Говорит человек с хищным носом и презрительно-властными глазами. Против него сидит поп – самый обыкновенный толстый столичный поп, за время революции немного обрюзгший и проглотивший что-то кислое. У попа в фигуре, в лице, в трясущихся руках, нетерпеливых движениях – боязнь и недоверие.
– Охотно вам верю, – говорит он, окая по-божественному, – охотно верю… Знаю вас за истинного поборника веры православной, за непреклонного и неутомимого… и неуловимого врага окаянных большевиков, но все-таки… Все-таки хотелось бы, чтобы моя скромная обитель была, так сказать, лишена неприятных возможностей, которые могут вредно отразиться на моем сане и положении, которое…
Человек с хищным носом грубо перебивает:
