— Не видалъ вовсе! Какъ же могъ ты описывать его съ такой точностью?
— Это всегда возможно человку, который уметъ употреблять въ дло свои глаза, ни одинъ признакъ не пропадаетъ у него даромъ, но многимъ людямъ глаза вовсе не въ прокъ. Я зналъ, что тутъ проходилъ верблюдъ, потому что видлъ его слды. Я зналъ, что онъ хромъ на лвую заднюю ногу, потому что онъ поберегалъ эту ногу и ступалъ ею только слегка, что было видно по слду. Я зналъ, что онъ слнъ на лвый глазъ, потому что трава была пообщипана только съ праваго края дороги. Я зналъ, что у него недостаетъ одного верхняго зуба, потому что на дерн, который онъ захватывалъ, оставался отпечатокъ челюсти съ такимъ изъяномъ. Съ одного бока просыпалось у него просо, на это указали мн муравьи, съ другого просачивался медъ, на это указали мн мухи. Я знаю теперь твоего верблюда, но я не видлъ его.
Джимъ сказалъ:
— Продолжайте же, масса Томъ. Это славная сказка, очень даже занимательная.
— Это все, — отвчалъ Томъ.
— Все? — повторилъ Джимъ въ изумленіи. — Но что же сталось съ верблюдомъ?
— Я не знаю.
— Масса Томъ, разв въ сказк не говорится?
— Нтъ.
Джимъ пробылъ съ минуту въ недоумніи, а посл сказалъ:
— Ну!.. Не самый-ли это безтолковый разсказъ изъ всхъ, которые я слышалъ? Доходитъ до того самого мста, гд интересъ раскаленъ до-красна, а тутъ и обрывается. Нтъ, масса Томъ, нтъ никакого смысла въ подобномъ разсказ. И вамъ такъ и неизвстно, нашелъ-ли тотъ своего верблюда, или нтъ?
— Неизвстно!
Я видлъ самъ, что не было толка въ разсказ, если его срзывали такъ, не доведя до какого-нибудь конца, но я не хотлъ длать никакихъ замчаній, понявъ, что Тому уже досадно на то, что эффекта у него не вышло и что Джимъ задлъ самую слабую сторону сказки. Я всегда держусь того правила, что лежачаго не бьютъ. Но Томъ самъ обратился ко мн и спросилъ:
— Ты что думаешь объ этомъ разсказ?
Тутъ уже, разумется, я долженъ былъ высказаться откровенно, совсмъ начисто, и сказалъ, что мн кажется, совершенно также, какъ и Джиму, что такую сказку, которая обрывается рзко посередин и не доводится ни до чего, пожалуй, и разсказывать не стоить.
Томъ опустилъ голову на грудь и вмсто того, чтобы взбситься, какъ я того ожидалъ, за то, что я отнесся такъ презрительно къ его разсказу, загрустилъ только, повидимому, и проговорилъ:
— Одни умютъ видть, другіе нтъ… именно, какъ сказалъ тотъ прохожій. Не то, что верблюдъ, цлый циклонъ прошелъ бы мимо васъ, а вы, тупицы, и его слда не могли бы примтить!
Я не понялъ хорошенько, что онъ хотлъ этимъ сказать, а онъ не сталъ объяснять. Это была одна изъ его обычныхъ выходокъ, я зналъ ихъ; онъ прибгалъ всегда къ нимъ, когда его поприжмутъ и онъ не знаетъ, какъ вывернуться. Я не обижался этимъ. Но мы порядочно разворотили слабую сторону его сказки, онъ не могъ не сознавать этого маленькаго факта и это грызло его, — какъ было бы и съ большинствомъ людей, — хотя онъ и старался не выдавать этого.
Мы закусили на другой день рано по утру и стали смотрть внизъ на пустыню. Воздухъ былъ такой пріятный, благорастворенный, хотя мы находились не высоко. Посл захода солнца можно спускаться ниже и ниже надъ степью, потому что она остываетъ весьма быстро, такъ что на разсвт можно еще летть очень низко надъ землею.
Мы наблюдали за тнью, отбрасываемою на песокъ нашею воздушною лодкой, потомъ оглядывались по сторонамъ, выжидая, не покажется-ли что въ степи, затмъ снова слдили за тнью, какъ вдругъ, почти прямо подъ нами, оказалось множество людей и верблюдовъ, лежащихъ кругомъ совершенно спокойно, точно бы спавшихъ…
Пріостановивъ машину, мы отступили немного назадъ, такъ что стали прямо надъ ними, и увидали тутъ, что это все мертвые! Морозъ пробжалъ у насъ по кож. Мы притихли и перекидывались словами лишь вполголоса, какъ на какихъ-нибудь похоронахъ. Потомъ мы опустились тихонько и я вылзъ вмст съ Томомъ, чтобы подойти къ этимъ людямъ. Тутъ были и мужчины, и женщины, и дти. Солнце изсушило ихъ такъ, что они потемнли, сморщились и загрубли, походя на тхъ мумій, которыя рисуются въ книжкахъ. Но при всемъ томъ, не поврите, они казались живыми, точно только погруженными въ сонъ: одни изъ нихъ лежали на спин, раскинувъ руки на песк, другіе на боку или ничкомъ, въ совершенно естественныхъ положеніяхъ, только зубы у нихъ оскаливались больше обыкновеннаго. Двое или трое сидли; между этими была одна женщина съ поникшею головою и ребенкомъ, лежавшимъ у нея поперекъ на колняхъ. Одинъ мужчина сидлъ, обхвативъ свои колна руками и уставясь своими мертвыми глазами на молодую двушку, распростертую передъ нимъ. Онъ казался до того грустнымъ, что было больно смотрть на него. И нельзя себ вообразить мста, боле безмолвнаго, нежели было это! Между тмъ, при легкомъ дуновеніи втерка, прямые черные волосы, свсившіеся на щеки у этого человка, начинали колыхаться, и и вздрагивалъ, потому что мн казалось, что онъ трясетъ головой.
