— Ребята, это былъ миражъ!
И сказалъ онъ это, точно чему обрадовался. Я же ршительно не видлъ никакого тутъ повода къ радости и отвтилъ:
— Можетъ быть. Но мн все равно, какъ оно тамъ называется, а хотлъ бы я знать только то, куда оно подвалось?
Джимъ дрожалъ всмъ тломъ; онъ былъ такъ перепуганъ, что не могъ говорить, но было ясно, что онъ предложилъ бы тотъ же вопросъ, если бы былъ въ состояніи. Томъ возразилъ:
— Куда подвалось? Самъ видишь, что пропало.
— Да, вижу; но куда ушло?
Онъ посмотрлъ на меня и сказалъ:
— Послушай, Гекъ Финнъ, куда же оно могло бы уйти? Или ты не знаешь, что такое миражъ?
— Нтъ, не знаю. Что это такое?
— Это только иллюзія. Собственно ничего нтъ.
Мн стало досадно на такую рчь и я отрзалъ:
— Къ чему городить вздоръ, Томъ Соуеръ? Не видалъ я озера?
— Ты воображалъ, что видишь.
— Я ничего не думаю воображать; просто, видлъ.
— А я теб говорю, что ты не видлъ дйствительно, потому что видть было нечего.
Джимъ былъ до крайности пораженъ такими словами и потому вступился и началъ говорить жалобно и съ мольбою:
— Масса Томъ, сдлайте милость, не говорите такихъ вещей въ подобное страшное для насъ время. Вы подвергаете опасности не только себя, но втягиваете въ нее и насъ… Озеро было тамъ; я видлъ его также хорошо, какъ вижу васъ и Гека въ эту минуту.
А я прибавилъ:
— Да онъ самъ его видлъ! Онъ первый запримтилъ его. Чего же еще?
— Да, масса Томъ, это такъ; вы не можете отпереться. Мы вс видли озеро и это доказываетъ, что оно было тамъ.
— Доказываетъ! Какимъ это образомъ?
— Да такимъ, какъ на суд и повсюду. Одинъ человкъ можетъ показывать спьяна, или спросонку, или сдуру, и ошибается; и двое могутъ такъ; не если уже трое видятъ одно и тоже, будь они трезвы или пьяны, все равно, но дло уже несомннно. Этого нельзя опровергнуть, вы сами понимаете это, масса Томъ.
— Нисколько не понимаю. Сорокъ тысячъ милліоновъ людей видли, что солнце переходитъ съ одной стороны неба на другую, но разв это доказывало, что оно, дйствительно, движется такъ?
— Разумется, доказывало. Но только никогда и не было нужды доказывать: всякій, у кого есть хотя сколько-нибудь смысла, самъ не сомнвается въ этомъ. И какъ солнце теперь катится по небу, такъ катилось и всегда.
Томъ обратился ко мн и спросилъ:
— Ты какъ думаешь: солнце неподвижно?
— Томъ Соуеръ, къ чему задавать такіе дурацкіе вопросы? Каждый, кто только не слпъ, видитъ, что оно не стоитъ на одномъ мст.
— Отлично! — сказалъ онъ. — Приходится мн блуждать подъ небесами, не имя другого общества, кром пары тупоголовыхъ скотовъ, которые знаютъ не боле, чмъ зналъ какой-нибудь университетскій главарь лтъ триста или четыреста тому назадъ!.. Да, Гекъ Финнъ, къ сожалнію, были даже въ т времена папы, которые знали не больше тебя!
Спорить такъ было не благородно и я далъ это почувствовать Тому, сказавъ:
— Швыряться грязью не значитъ разсуждать, Томъ Соуеръ.
— Кто швыряется грязью?
— Да вы, Томъ Соуеръ.
— И не думалъ. Я полагаю, что сравненіе съ папой, даже съ самымъ невжественнымъ изъ всхъ, занимавшихъ престолъ, нисколько еще не обидно для увальня изъ глухихъ миссурійскихъ лсовъ. Это только честь для тебя, головастикъ! Если кто могъ бы тутъ обидться, такъ папа, и теб нельзя было бы осуждать его, если бы онъ за то разразился проклятіемъ; но они не проклинаютъ. То есть, я хочу сказать, теперь.
— А прежде, Томъ?
— Въ Средніе Вка? Они только этимъ и занимались.
— Ты уже скажешь! Неужели, въ самомъ дл, клялись?
Онъ тотчасъ завелъ свою мельницу и произнесъ намъ настоящую рчь, какъ это всегда бывало съ нимъ, когда онъ попадалъ въ свою колею. Я попросилъ его написать для меня послднюю половину этой рчи, потому что она была такая книжная, ее мудрено было запомнить, въ ней было не мало словъ, вовсе для меня непривычныхъ, да и выговорить-то ихъ, такъ языкъ сломаешь.
