— Если присмотрться къ блох, то въ ней боле всякаго содержанія, чмъ въ какомъ бы то ни было человк или животномъ, соразмрно величин. Она любопытне всхъ. Толкуютъ много о сил муравья, слона или паровоза. Вздоръ! имъ не сравниться съ блохою. Она можетъ поднимать тяжесть, въ двсти или триста разъ превышающую ея собственную, а кто же изъ нихъ способенъ на это? Сверхъ того, у нея свои личные взгляды, она очень самобытна и вы ее не проведете: ея инстинктъ или разумъ, называйте какъ знаете, всегда вренъ и ясенъ, никогда не вводитъ ее въ обманъ. Многіе думаютъ, что вс люди одинаковы для блохи. Вовсе нтъ, къ иному она и не подступится, будь она голодна или сыта, и я одинъ изъ такихъ людей. На мн никогда ни одна блоха не сидла.
— Масса Томъ!
— Это врно; я не шучу.
— Ну, признаюсь, не слыхивалъ я никогда ничего подобнаго!
Джимъ не врилъ этому, да точно также и я; поэтому надо намъ было спуститься на песокъ, чтобы запастись новыми блохами. Что же, Томъ былъ правъ: он набросились тысячами на меня и Джима, и ни одна не прыгнула на Тома. Объяснить это было невозможно, но фактъ былъ на лицо, отрицать его мы не могли. Томъ говорилъ, что это всегда такъ: онъ можетъ стать среди милліона блохъ и ни которая изъ нихъ не тронетъ его и не укуситъ.
Мы поднялись въ холодный слой, чтобы выморозить блохъ, подержались тутъ немного, потомъ спустились въ умренную, пріятную атмосферу и стали лниво подвигаться впередъ, длая по двадцати — двадцати пяти миль въ часъ, какъ это было уже налажено нами въ послдніе нсколько часовъ. Дло было въ томъ, что, по мр нашего пребыванія въ этой величавой, спокойной пустын, наша суетливость и вс возбужденіе наше какъ-то стихали, мы чувствовали себя боле и боле удовлетворенными и счастливыми; эта Сахара нравилась намъ, мы ее просто полюбили. Вотъ почему, какъ я уже сказалъ, мы сократили быстроту полета и благодушествовали вполн, то посматривая въ подзорныя трубы, то валяясь на ларяхъ, подремывая или читая.
Мы были какъ будто уже не т лица, которыя такъ жаждали увидть сухую землю и сойти на нее. Были мы т же, однако, только пережили уже это — стряхнули съ себя. Мы такъ привыкли теперь къ нашему шару, совсмъ боле не боялись и не хотли съ него никуда, — были въ немъ совершенно какъ дома. Мн казалось, что я тутъ родился, тутъ и выросъ; Джимъ и Томъ говорили то же самое. А меня, къ тому же, окружали всегда такіе ненавистники, дразнили меня вчно, ругали, выговаривали за все, постоянно находили за мною вину, муштровали меня напропалую, тыкали туда и сюда, шагу не давали ступить, заставляя длать то и это, и выбирая всегда такое, чего мн вовсе не хочется, а потомъ называли забулдыгой, если я упирался и длалъ что другое; словомъ, душу мн выматывали все время. А здсь, въ небесахъ, было такъ тихо, свтло подъ солнышкомъ, пріятно, и можно было сть вдоволь, и спать вдоволь, и любоваться на разныя диковинки, и никто не приставалъ, не ругался, не было разныхъ доброжелателей, и праздникъ теб всякій день! О, нтъ, я нисколько не торопился уйти отсюда и снова попасть въ передлку къ цивилизаціи. Одна изъ самыхъ скверныхъ штукъ въ цивилизаціи состоитъ въ томъ, что каждый человкъ, получивъ непріятное письмо, непремнно приходитъ къ вамъ и начинаетъ выкладывать свое горе, что васъ крайне разстраиваетъ; а газеты сообщаютъ вамъ о непріятностяхъ всего свта, такъ что вы почти вчно огорчены, негодуете, что очень тяжело переносить. Я ненавижу эти газеты, ненавижу и письма; и будь моя власть, я запретилъ бы взваливать такъ свою печаль на чужихъ людей, которыхъ тотъ, что пишетъ въ газетахъ, даже знать не знаетъ, и живутъ они совсмъ въ другомъ конц свта. Ну, а на воздушномъ шар нтъ ничего этого и онъ самое разлюбезное мсто, какое только можетъ быть.
Мы поужинали, и эта ночь была самою прелестною изъ всхъ, которыя мн приходилось видть. При лунномъ освщеніи она походила почти на день, но только боле нжный. Однажды мы увидли льва; онъ стоялъ совсмъ одиноко, точно одинъ на всей, земл, и тнь отъ него падала чернильнымъ пятномъ. Вотъ это уже былъ лунный свтъ, такъ свтъ!
Большею частью мы лежали на спин и болтали, спать намъ не хотлось. Томъ говорилъ, что мы теперь въ самой «Тысяч и одной ночи». По его словамъ, именно здсь произошло самое затйливое изъ всхъ происшествій, о которыхъ разсказывается въ этой книг. Мы все смотрли внизъ, пока онъ передавалъ намъ этотъ разсказъ, потому что нтъ ничего любопытне вида той мстности, въ которой происходило описываемое въ книг. Разсказъ шелъ объ одномъ погонщик верблюдовъ, у котораго пропалъ верблюдъ. Онъ искалъ его въ степи, встртилъ тутъ одного человка и спросилъ у него:
— Не видалъ-ли ты сегодня заблудившагося верблюда?
Прохожій спросилъ въ отвтъ:
— Не слпъ-ли онъ на лвый глазъ?
— Да.
— Не выпалъ-ли у него одинъ изъ переднихъ зубовъ?
— Да.
— Не хромъ-ли онъ на заднюю лвую ногу?
— Да.
— Не былъ-ли онъ навьюченъ съ одной стороны просомъ, съ другой медомъ?
— Да, но теб нечего боле входить въ подробности; уже ясно, что это тотъ самый, а я тороплюсь. Гд ты его повстрчалъ?
— Я его вовсе не видалъ, — отвтилъ прохожій.
