Мы увидли тоже широкую полосу чернаго дыма; подлетвъ ближе, поняли, что это городъ, точно чудовище какое съ густою гривою изъ кораблей на одной сторон. Стали мы разсуждать: не Нью-Іоркъ ли уже это? Но, пока мы кричали и спорили объ этомъ, городъ выскользнулъ изъ подъ насъ, не повдавъ своего имени, остался далеко позади, а мы сами очутились надъ океаномъ, мчась впередъ какъ циклонъ. Тутъ уже мы пришли въ себя, скажу вамъ.
Мы кинулись на корму, завопили, стали умолять профессора сжалиться надъ нами, поворотить назадъ, высадить насъ, позволить намъ воротиться къ своимъ, которые горюютъ и тревожатся о нашей участи, могутъ даже умереть, если что съ нами случится. Но онъ выхватилъ свой пистолетъ и прогналъ насъ. Мы пошли, но никому и не понять, что мы чувствовали!
Земля пропала, оставалась отъ нея одна узенькая полоска, точно змйка, такъ, на самомъ краю воды, а подъ нами разстилался океанъ… океанъ… океанъ на цлые милліоны миль! Онъ вздымался, бурлилъ, пнился, съ верхушекъ его волнъ срывались блыя брызги и лишь кое-гд виднлись на немъ корабли, которые шли валко, ложась то на одинъ бортъ, то на другой, зарываясь носомъ, то снова кормой; но скоро не стало и кораблей, остались мы одни съ небомъ и океаномъ… Никогда еще не видывалъ я такого простора и такой пустыни!
И все кругомъ становилось уединенне и уединенне. Надъ нами былъ громадный небесный сводъ, пустой, страшно глубокій; подъ нами — океанъ и на немъ ничего, кром волнъ. Мы были окружены кольцомъ, совершенно круглымъ кольцомъ, которымъ вода и небо соединялись. Это было чудовищно-громадное кольцо и въ центр его находились мы. Какъ есть въ самомъ центр! Мы мчались такъ быстро, какъ степной пожаръ, но это нисколько не помогало: мы все никакъ не могли выбиться изъ центра, я не замчалъ, чтобы мы приблизились хотя на одинъ дюймъ ближе къ этому кольцу. Даже жутко отъ этого становилось, до того оно было странно и необъяснимо.
Вообще, окружавшее насъ грозное безмолвіе было такъ внушительно, что мы разговаривали только вполголоса и намъ становилось все тоскливе, все боле жутко, такъ что и этотъ разговоръ сталъ у насъ стихать, а потомъ и совсмъ прекратился. Мы сидли и только «мышляли», какъ выражался Джимъ, не произнося ни слова въ теченіе долгаго времени. Профессоръ не двигался съ мста, пока солнце не поднялось у насъ надъ головою; тогда онъ всталъ и приставилъ къ глазу родъ треугольника. Томъ сказалъ намъ, что это секстантъ, и что профессоръ опредляетъ по солнцу, гд мы находимся! Онъ выписалъ какія-то цифры, заглянулъ въ какую-то книгу и сталъ прибавлять ходу лодк. При этомъ онъ снова началъ говорить разныя несообразности; между прочимъ, сказалъ, что будетъ идти тмъ же ходомъ, по сту миль въ часъ, и тогда опустится, завтра же къ вечеру, въ Лондон.
Мы отвтили, что будемъ покорнйше благодарны ему за это.
Онъ уже уходилъ, но при этихъ словахъ нашихъ быстро повернулся назадъ и окинулъ насъ долгимъ, зловщимъ взглядомъ, — самымъ лукавымъ и подозрительнымъ взглядомъ, какой я только видалъ.
— Вамъ хочется уйти отъ меня? Не пытайтесь запираться въ этомъ! — сказалъ онъ.
Мы не знали, что отвтить на это, поэтому сдержались и не промолвили ничего.
Онъ воротился на корму и услся тамъ, но не могъ, повидимому, отвязаться отъ той же мысли, потому что, нтъ-нтъ, да и проговоритъ что-нибудь на тотъ же счетъ, стараясь вызвать насъ на отвтъ, но мы помалкивали.
Между тмъ, пустыня вокругъ насъ точно бы увеличивалась и мн стало казаться, что я доле не вынесу. А когда начало темнть, то тоска моя усилилась еще боле. Вдругъ Томъ ущипнулъ меня и шепнулъ:
— Смотри!
Я взглянулъ на корму и вижу, что профессоръ налилъ себ рюмочку изъ бутылки. Не понравилось мн это. Потомъ онъ выпилъ еще и скоро сталъ напвать. Ночь уже наступила, было очень темно и поднималась буря, а онъ все плъ, да все странне и странне, между тмъ какъ громъ погромыхивалъ, а втеръ свистлъ и вылъ въ нашихъ снастяхъ. Все это наводило ужасъ. Мракъ сгустился до того, что видть профессора мы уже не могли, и хотли бы и не слышать его, но это было невозможно. Вдругъ онъ замолкъ; такъ прошло минутъ десять и намъ стало что-то подозрительно; мы желали, чтобы онъ снова заплъ; мы знали бы тогда, гд онъ находится. Тутъ блеснула молнія и мы могли разглядть, что онъ поднимается съ мста; но онъ былъ пьянъ, споткнулся и свалился. До насъ долетлъ въ темнот его крикъ:
— Не зачмъ имъ въ Англію… Такъ! Я перемню направленіе… А, имъ хочется покинуть меня? Хорошо… пустъ себ… но сейчасъ!
Я такъ и обмеръ, когда онъ произнесъ это. Потомъ онъ снова замолчалъ, и это молчаніе длилось до того, что становилось невыносимо, и я думалъ: «неужели молніи боле не будетъ?» Но, вотъ, сверкнула она снова на счастье и мы увидали, что онъ ползетъ къ намъ на четверенькахъ, и всего уже въ какихъ-нибудь четырехъ шагахъ отъ насъ. И что у него за страшные глаза были. Онъ метнулся прямо къ Тому съ крикомъ: «Маршъ за бортъ!» но затмъ снова стало темно, хоть глазъ выколи, и я не могъ видть, ухватилъ-ли онъ Тома; только тотъ и не пикнулъ.
