Инес, послушавшись его совета, удалилась в спальню и лежала на неразобранной кровати – она всегда застилала ее перед уходом из дому. Ей не пришло в голову прикрыть ставни, и он аккуратно это проделал, ведь сам столько раз наблюдал через бинокль за происходившим в этой комнате, а бинокль мог найтись и у кого‐то другого. Инес выглядела сонной, но окончательно еще не заснула. Она повернулась на бок и сунула руки под подушку, словно уже приготовилась ко сну. Тем не менее, чуть приподнявшись, жадно осушила и второй стакан виски. Центурион воспользовался этой позой, чтобы провести рукой по ее бедрам и расстегнуть верхнюю пуговицу на платье, потом самую нижнюю, потом третью сверху, потом четвертую и пятую снизу, потом шестую сверху. Застегнутыми остались лишь три. Платье было темно-синее, целиком на пуговицах, с поясом, который уже валялся на полу. Такое платье подошло бы скорее Марии Виане. Центурион увидел, что под платьем на ней был бюстгальтер, но ничего ниже. Его поразило, что так она провела целый долгий день в ресторане, снуя туда-сюда. Ну и ладно, платье ведь не было прозрачным и благодаря своему цвету не просвечивало. А может, Инес быстро сняла лишнее уже дома, услышав звонок в дверь. Не сняла туфли, зато стянула трусы. Чтобы доставить ему удовольствие, она до сих пор оставалась в своих красивых туфлях на каблуках. Сейчас Центуриона огорчили готовность и желание Инес ублажить его в постели, которой скоро суждено превратиться в ложе печали или
Я пустил в ход обе руки: левую опустил ей на грудь, правую на бедро и стал двигать выше, но довольно медленно. Она тотчас почувствовала возбуждение, но оно было скорее чисто физиологическим, чем осознанным, ведь тело иногда само по себе отзывается на определенные стимулы – без участия воли или даже вопреки воле и подавляя ее. Инес и не думала сопротивляться, такого с ней, насколько Центурион помнил, никогда не случалось, и она никогда не была пассивной или вялой – наоборот, стоило ему приступить еще только к подготовительному этапу, как она уже торопила события. Но пока Инес не заснет, вернее, не потеряет сознание, он будет вести себя обычным образом, что, разумеется, не составит для него особого труда, вообще никакого труда, надо лишь постараться не смотреть на ее лицо; и от этой мысли он почувствовал стыд, какие‐то невнятные и смутные сомнения. Оставалось надеяться, что у Инес не хватит энергии, чтобы безоглядно подчиниться желанию. Препарат явно начал действовать, и довольно быстро, поэтому она стала вялой.
– Если честно, за день я страшно вымоталась. Пот течет с меня ручьями, – сказала она. – Может, принять душ, чтобы немного встряхнуться? Я только на минутку, подождешь?
– Конечно. Но ты, кажется, совсем раскисла. Хочешь, я приготовлю тебе ванну? Не дай бог, поскользнешься и упадешь, стоя под душем.
– Да, думаю, так будет лучше. Но много времени это все равно не займет.
Я оставил ее лежать на кровати, а сам открыл краны, сделав воду теплой: мне не хотелось, чтобы ей было холодно или, наоборот, слишком жарко. Это звучит, конечно, нелепо, но я собирался действовать со всей возможной деликатностью, хотя моя конечная цель ни с какой деликатностью не вязалась. Я сунул руку в воду, проверяя температуру, перебрал в уме все, до чего успел дотронуться, чтобы потом протереть эти вещи тряпкой. Хорошо, что в воде не остается отпечатков пальцев, да, в воде их не остается. Я постоял еще немного, покурил, дожидаясь, пока ванна наполнится, прислушался, не донесется ли из спальни крик или стон, но возвращаться туда не спешил. Закрыл краны, минуты две покурил, бросил окурок в унитаз и дернул за цепочку – окурок исчез.
“Пока еще нет, еще нет…” Бывают ситуации, когда это “еще” можно растянуть во времени, если хватит решительности, но далеко не всегда. И тогда Магдалена встала бы утром, повторяя, в свою очередь, как все прошедшие годы: “Пока еще нет, вчера – нет, и позавчера – нет, как и в прошлом месяце, как и в минувшие пять или десять лет, которые так медленно тянулись – день за днем, ночь за ночью. Но кто может гарантировать, что это не случится сегодня, как только я выйду на улицу, или что сегодня мне не отравят еду, или в дверь не позвонит друг и не выстрелит”. Нет, никто не мог ей этого гарантировать, и теперь настало то самое сегодня.
