“Но это было бы низостью, чем‐то вроде изнасилования, – тотчас решил он, как если бы не было куда большей низостью то, что он готовился сделать. – Конечно, со мной она всегда ведет себя пылко и ненасытно и ни о каком насилии речь бы, разумеется, не шла… – Сомнения – вещь зыбкая и часто противоречивая, что‐то мы принимаем в расчет, а что‐то нет, да и сострадание – величина плавающая. – Нет, все‐таки это было бы ужасной низостью, поскольку сама она удовольствия не испытала бы”.
Однако Центуриону сейчас не следовало показывать свою нервозность или нерешительность: Инес Марсан не была дурой, как и Магдалена Оруэ, насколько он знал. Наоборот, обе были очень умными, а Магдалена еще и хитрой. Но Магдалены тут вроде бы не было, поскольку она‐то уж точно не клюнула бы на дешевую лесть и не ответила бы ему столь искренней улыбкой, если бы почуяла опасность. Мне было ее жаль, и я ничего не мог с собой поделать, мне было ее жаль. Понятно, что она умела притворяться, отлично умела, поскольку притворялась уже много лет, живя в Руане, и никто ничего не заподозрил. Мало того, однажды – всего один раз – разоткровенничалась с Центурионом, как ни с кем другим за все это время, и рассказала про свою потерянную дочку, если только не выдумала эту историю. А если девочка и вправду существует, то она не станет оплакивать Инес или скучать по ней, так как матери совсем не знает и привыкла жить без нее.
Инес Марсан выпила виски жадно, словно это была вода или кока-кола. В три глотка с небольшими паузами. Ее действительно мучила жажда. А паузы она делала, чтобы можно было поскорее начать целоваться и “обжиматься”, как мы, мальчишки, называли это в подростковом возрасте (есть слова и выражения, которые остаются с нами на всю жизнь). Центурион предложил ей перебраться в спальню и спросил, не принести ли ей еще виски:
– То же самое или что‐то другое?
Было бы хорошо, если бы она выпила еще. Но вот кокаина он Инес не предложил – чтобы, не дай бог, тот не прочистил ей мозги. А сама она не попросила и за своими припасами тоже не пошла. Видно, Командор не успел навестить ее. Наверное, она предпочитала алкогольный дурман – слишком ясная голова была ей сейчас ни к чему.
– То же самое, если тебе нетрудно. Правда, не знаю, буду ли я потом в нужной форме, мне кажется, я вот-вот отключусь. Я ведь тебе говорила, что к концу недели мечтаю лишь об одном – как следует выспаться.
– Иди в спальню и приляг. Виски я принесу туда.
Спальня располагалась рядом с ванной комнатой, так что в нужный момент это облегчит ему задачу, а нужный момент настанет уже совсем скоро.
Он вернулся на кухню и приготовил новый стакан виски. Но препарат туда больше не добавлял – одной дозы было вполне достаточно. Оставаясь на кухне, я повторял как заклинание: “Убийство. Всего лишь. Убийство”. С таким вот холодным высокомерием (а что еще ему оставалось? что тут еще остается?) Атос описал, как когда‐то давно повесил на дереве женщину – речь шла тоже о женщине. Точнее, собственную совсем молодую жену, почти девочку, которая тем не менее каким‐то чудесным образом сумела спастись, чтобы потом повсюду сеять зло, которое, видимо, было заложено в самой ее природе. Впервые прочитав эту фразу у Дюма, мы не обращаем на нее особого внимания, если, конечно, она сохранялась в переводах романа для детей. Вряд ли.
А вот Центурион не знал достоверно, кого убивает, это его больше всего терзало, и он сказал себе, постаравшись заранее почувствовать зависть к Инес и преуменьшить значение своего будущего поступка: “Уж лучше находиться среди мертвых…” Но никакой зависти так и не почувствовал.
