Томас Невинсон полностью

Название второго средства состояло из нескольких букв: тут мне трудно полагаться на свою память, но, кажется, там было что‐то вроде GmbH, хотя такое сочетание прописных и строчных вроде бы обозначает просто некий тип немецкой фирмы, а что это значит, понятия не имею. Однако, что бы ни значило, в короткой пояснительной записке (которую он, прочитав и запомнив, сжег) Перес Нуикс указывала нужную дозу и объясняла: этот порошок действует примерно так же, как рогипнол, и считается более надежным, но в продажу еще не поступал. Она предлагала ему самому сделать выбор, и Центурион отдал предпочтение тому, который уже был успешно проверен испанскими грабителями и насильниками. И решил действовать с максимальной осмотрительностью. (Целью его было добиться, чтобы Инес Марсан погрузилась в глубокий сон или лишилась сознания и не понимала, что с ней происходит.) Хотя цель выглядела столь же нелепой, как и то, что во время казни Анны Болейн пытались помешать первым рядам публики созерцать заднюю часть ее тела, если она опустит подбородок или щеку на плаху, поэтому и выбрали более благородное, нежели гильотина, орудие казни. Но в экстремальных ситуациях – или, скажем так, предельных – всегда присутствует что‐то нелепое или ни с чем не сообразное.

Центурион явился к Инес ровно без двадцати двенадцать. Из своего окна он видел, как она вернулась всего пятью минутами раньше, поэтому на душ у нее времени не осталось. Но он медлить не стал. И прежде всего убедился, что никто не видел, как он входит в подъезд, во всяком случае, никто не обратил на него внимания. В субботнюю ночь люди веселятся, часто бывают в подпитии и не слишком глядят по сторонам. Наверх он поднялся пешком и на пару секунд останавливался на каждой лестничной площадке, чтобы проверить, не открывается ли где‐нибудь дверь, не слышно ли шагов и не шумит ли лифт. Лучше было избежать встречи с соседями, хотя некоторые уже знали его в лицо. Он нажал кнопку звонка и тотчас услышал стук каблуков, тонких и не слишком высоких, как обычно в ресторане, когда Инес ловко скользила между столиков. Значит, переобуться она еще не успела. Посмотрев в глазок, Инес открыла дверь. По ней не было заметно, чтобы она спешила домой со всех ног, да еще по августовской жаре. Тем не менее она сразу же пробормотала с мягкой улыбкой:

– Знаешь, в ресторане возникла небольшая проблема, и я немного опоздала. Поэтому не успела ни принять душ, ни переодеться.

Центурион заранее решил в эту ночь вести себя галантно, даже изображать пылкую влюбленность, но не перестараться (иначе это вызвало бы подозрения, так как не было характерно для их отношений).

– Так даже лучше, – ответил он. – Мне нравится это платье, как и твой естественный запах. Чем ощутимей, без всяких примесей, тем лучше. И я уже давно не…

Пушистое тщеславие, как окрестил его испанский философ Ортега-и-Гассет, говоря о поэтах, всегда выглядит немного трогательным и бесхитростным, в отличие от нарциссизма, высокомерия и напускного комплекса превосходства. Прежде многим женщинам было свойственно именно первое, а Инес Марсан была из таких. Она снова улыбнулась, показав свои почти африканские зубы, теперь еще искреннее и заметнее польщенная. Потом сказала:

– Мне надо немедленно что‐нибудь выпить. Я просто умираю от жажды.

– Сейчас я тебе все приготовлю, отдохни. Чего ты хочешь?

– Виски с кока-колой. И лед. Три кубика.

– Виски побольше?

– Можно и побольше. Мы ведь потом никуда не собираемся идти.

Эта фраза резанула Центуриона: Инес не знала, что больше ей никогда и никуда не будет суждено ходить.

На кухне он налил себе просто виски, а ей виски с кока-колой и льдом (когда‐то это называлось “пойлом для шлюх”), чтобы потом не перепутать стаканы. В стакан Инес он высыпал порошок и как следует размешал ложечкой. Рогипнол растворился без следа – ни по запаху, ни по вкусу, кажется, тоже ничего нельзя было заметить. Центурион тщательно вымыл и вытер ложечку и положил обратно в ящик. “Первый шаг я сделал, или даже два первых шага, – подумал он, прежде чем вернуться в гостиную. – Два самых трудных шага, хотя осталось сделать еще несколько, и для меня они могут стать еще труднее. Но нам неведома ненависть, и это будет «всего лишь убийство», как сказал Атос д’Артаньяну, а ведь после этого Атос не стал нравиться нам меньше”.

Центурион решил больше ни о чем не думать. Инес устало прилегла на диван. У нее слегка задралась юбка. Он увидел голые ноги – длинные, гладкие, без единой волосинки, приятного цвета, увидел мягкий изгиб огромных бедер. Она выглядела не измотанной, а просто решившей немного расслабиться. Ноги были слегка раздвинуты, но не так, чтобы стало понятно, есть на ней нижнее белье или нет. Туфли она не сняла, зная, что ему так больше нравится: в туфлях она должна оставаться чуть ли не до самого финала. Центурион стал прикидывать (ведь невозможно совсем запретить себе думать), стоит или нет заняться любовью прямо сейчас. Отчасти это зависело от того, как быстро подействует препарат, или не зависело: можно подождать, пока порошок ее вырубит.