– Ох, Мигель, как же ты меня подвел, – запричитала она.
Однако, по мнению Тупры, Мигель подвел гораздо больше людей – и подвел куда серьезней. Весьма некстати в голове у меня зазвучали строки из “Дневника отчаявшегося” Река-Маллечевена: “Если бы я хоть в малой степени догадывался, какую роль сыграет этот мерзавец и сколько мучительных лет он нам принесет, я сделал бы это не задумываясь”. Но я‐то обо всем догадывался, мне все убедительно объяснили, однако я позволил себе сомневаться. А еще я, как и Рек-Маллечевен, утешал себя суеверной мыслью: “Все равно толку от этого не было бы никакого, в любом случае никакого: Всевышний уже назначил нам эти страдания”. Это было неправдой, но меня утешало.
А затем начался долгий период ожидания – их было много в моей жизни, как и в жизни Берты, о чем я не забывал, поскольку о Берте не забывал никогда. Хотя в данном случае это “никогда” – преувеличение и даже ложь. Порой меня слишком затягивали смена ролей и полученные задания, только не в Руане. Последняя мадридская встреча с Бертой явно пошла мне на пользу, и с каждым днем я все чаще возвращался мыслями к нашему разговору. Но не обманывал себя: мне служили опорой ее образ и отношение к жизни именно потому, что у меня не осталось других привязанностей, ничего более важного, ничего более ценного, а в таких случаях мы плохо отличаем привязанность от тоски по привязанности, осознанную волю от живой потребности. Это отчасти якорь, а отчасти поплавок.
Насколько долгим будет новый период, зависело от действий ЭТА или ИРА, а еще от Тупры и его подручных. Вряд ли он пошлет в Руан постаревшего Блейкстона, или идиота Молинью, или громил вроде Пэтмора и Херда, которых я знал в лицо, но главным образом по рассказам: первый – послушная гора мускулов, второй – тщедушный мужичонка в круглых очочках, жестокий тип с очень дурной славой, – но оба годились, чтобы убрать со сцены кого угодно.
Август я провел в Руане, занимаясь по утрам, как мы и договорились, с детьми Марии Вианы, а днем и вечером вел себя наполовину как прожигатель жизни, наполовину как отшельник. Летом город бурлил. Иногда ближе вечеру я под каким‐нибудь предлогом звонил Берте в Сан-Себастьян, и мы вполне по‐дружески недолго болтали о всяких пустяках. Возвращение в Мадрид я наметил на конец августа, она же только и сказала: “Вот и хорошо”. Командору я велел сообщать мне о появлении в городе любых “необычных людей”, поскольку он ни минуты не сидел на месте и был вездесущим.
– А кого ты называешь “необычными”? – спросил он вполне резонно.
– Иностранцев, непохожих на туристов, особенно если ходят парой. Испанцев тоже. Если тебе покажется, что они явились с какой‐то конкретной целью, а не поглазеть на местные достопримечательности и не напиваться в здешних заведениях. Трудно объяснить.
– А что, тебя кто‐то преследует или разыскивает?
– Да вроде бы нет, но будем считать, что преследуют. Ты попал в точку.
Каждое утро я просыпался в тревоге. Теперь я действительно с нетерпением ожидал очередной номер “Эсперадо”, очень быстро просматривая его дурацкие страницы на террасе отеля “Чайльд”, открытого в XIX веке, но с хорошим вкусом восстановленного и модернизированного его владельцем, видимо горячим поклонником Байрона. И хотя, случись что с Марией, Селией или Инес, об этом местные газеты сообщили бы на первых полосах, я все равно просматривал даже мелкие заметки в поиске каких‐нибудь знаков, сам не знаю, каких именно. В Руане было непросто купить английскую прессу, либо она попадала туда с опозданием. Ирландской и вовсе не было, даже в Мадриде она продавалась редко. Я тщательно изучал все испанские газеты. ИРА вела себя спокойно, и, судя по всему, тайные переговоры продвигались. Протестантские военизированные формирования проявляли нервозность, однако процесс не тормозили. ЭТА после убийства Бланко, вызвавшего волну протестов, тоже приутихла и пока от терактов воздерживалась. Центурион был уверен, что затишье временное, что последуют новые убийства, но ЭТА выжидала – вопреки опасениям Мачимбаррены и его неофициального начальства – из
В Мадрид я вернулся 28 августа (Берта с детьми приехала двумя днями раньше), и до тех пор в Руане не произошло ничего плохого. Все три женщины были живы и здоровы. Это, разумеется, мало что значило, но каждый прошедший день я провожал с облегчением. Марию видел по будням у нее в саду, где по‐прежнему появлялись Морбек, а иногда и торговец из Кангаса – всегда в каких‐то нелепых кедах. Селию я время от времени встречал на улице, и мы останавливались поболтать – в Руане случайно встретиться нетрудно. Инес мне больше не звонила. Может, что‐то вспомнила или что‐то заподозрила. Наконец я позвонил ей сам:
