Томас Невинсон полностью

– Что ж, наверное, стародавние события и на самом деле подпадают под закон о сроке давности – но только по причине нашего бессилия, поскольку виновные оказались вне нашей досягаемости и наказать их невозможно. Чего быть, того не миновать. – Как и мой бывший оксфордский наставник мистер Саутворт, она знала много популярных испанских выражений, но не всегда употребляла их правильно и к месту, ведь была больше англичанкой, чем испанкой, в отличие от меня, хотя и моя служба тоже была целиком и полностью посвящена защите Королевства. – Но теракты в “Гиперкоре” и Сарагосе еще у всех на памяти и могут в любой момент повториться. ЭТА продолжает убивать. ИРА теперь убивает вроде бы меньше, но пока еще не распущена, и с ней не было подписано никаких соглашений, если считать, что их подписание на что‐то повлияет. А главари террористов – они здесь, рядом, во всяком случае некоторые, и не надо ждать, пока их амнистируют, что рано или поздно случится, поскольку государства склонны идти на уступки, в отличие от нас. Ты же сам сказал: наша задача – заниматься нашими преступниками, то есть сегодняшними, а не ждать, пока они окажутся вне досягаемости – как для нас, так и для тех, кто придет нам на смену. И вообще – все относительно. Если бы воскресли те валлонские гвардейцы (чистая фантазия), никто, скорее всего, и не подумал бы спросить с них за порубленных саблями женщин и детей. Как никто ничего не спросил бы и с Эскилаче. Но если бы оказалось, что Гитлер жив и где‐то скрывается, а потом его, совсем дряхлого, обнаружили бы… когда ему было бы больше ста лет… Ты бы сам вызвался пристрелить его. Как вызвался бы и лет десять – пятнадцать назад, когда ему было бы девяносто. Не ждал бы, пока дело дойдет до суда, где сразу возникнет куча всяких проблем: повылезут ловкие и желающие показать себя адвокаты, а убийцы и психи начнут паломничество к стенам тюрьмы, да и человеколюбивая общественность разразится протестами… А ты прикончил бы его без колебаний. Пуля в лоб – и все… Согласись, что я права.

Меня забавляла Патриция – ее утрированные и неожиданные идеи, ее пылкость и категоричность. Фанатизм всегда держится на энтузиазме, поэтому он так опасен и так токсичен, ибо он все объясняет очень просто и тем привлекателен для толп. А вот умеренность и сдержанность не способны зажигать сердца, или у них уходит на это целая вечность, долгие годы, а не каких‐нибудь несколько дней.

Именно тогда я вспомнил Уолтера Пиджона в роли охотника Алана Торндайка. Охотник испытал колебания, когда про Гитлера было еще недостаточно известно, то есть до того, как он устроил сущий ад на земле. А Патриция только что нарисовала другую картину: у меня на руках были бы все факты, я знал бы масштаб преступлений фюрера, только вот видел бы перед собой не пятидесятилетнего мужчину в расцвете злых сил, а старика, уже не способного никому причинить вреда. Хотя кто знает: пока человек жив, он способен творить зло – в том числе и дряхлый старик. Но тут имели бы значение полнота информации, личность, а также имя: будь этот тип точно Гитлером, большая часть человечества не пожалела бы его, каким бы беззащитным и безобидным он ни выглядел; никто бы не вспомнил о милосердии при виде этого безвольного и дрожащего старца. Нуикс была права: я пристрелил бы его не моргнув и глазом – в отместку за всех им убитых, за кровавые бойни, которые и сегодня еще не поддаются осознанию – и не будут осознаны до конца времен. Да, она была права: я бы не отдал его судьям из опасения, что нынешние мягкотелые люди позволят ему закончить свои дни в цивилизованной тюрьме с телевизором в камере (фюрер обожал кино, и сериалы привели бы его в восторг), а может, и оставят на свободе. Никогда ни в чем нельзя быть уверенным, если позволить убийце говорить и объяснять свои поступки, а ведь Гитлер обладал несомненным ораторским даром. И хотя изрекал исключительно глупости, пустопорожние фразы и воинственные лозунги, он, как никто другой, умел вбивать в головы эти глупости, пустопорожние фразы и воинственные лозунги, а люди нашего нового времени еще больше поддаются манипуляциям, они восприимчивей и бездумней, чем люди тридцатых годов. Но мне не хотелось вот так сразу признавать правоту Патриции:

– Не знаю. Наверное, да, пристрелил бы. Но ведь ничего подобного случиться не может, это всего лишь досужие фантазии.