– Не такие уж и досужие, – возразила она с нажимом. – Давай примерим эту фантазию к нашему случаю, к нашей вполне реальной ситуации. По вине той женщины погибло меньше людей, разумеется меньше, а вот жестокость была не меньшей. И вряд ли террористка раскаялась и переменилась. У того, кто подкладывает бомбы, чтобы убивать людей без разбору, кого придется, это в крови, а кровь не меняется. Не будь наивным. К тому же у них не бывает времени на раскаяние, они слишком заняты – стараются выжить, избежать наказания и отбиться, они тешат себя мыслью, что оказали важную услугу родине или боролись за справедливость, иными словами, выполняли свой святой долг. Террористы – не патриоты, не революционеры, не защитники веры, не ополченцы. Они в первую очередь убийцы, по натуре своей убийцы, и потому вечно ищут такую нишу, где за убийства награждает или хвалят. Когда человек кого‐то убивает, первая его мысль не о погибшем – как, впрочем, и вторая или третья, – а прежде всего о себе самом: “Как мне из этой истории выкрутиться?” Даже если убийство произошло невольно, случайно. Даже если кто‐то сбил на машине ребенка, он, как правило, не хватается за голову, жалея погибшего, не сокрушается из‐за непоправимой беды, нет, он боится, что отныне нарушится нормальное течение его собственной жизни, думает о том, что же теперь будет с ним самим. Прикидывает, как избежать последствий. Как избавиться от трупа, обеспечить себе алиби или замести следы. Да ты, Том, и сам все это знаешь. А потом он начинает придумывать себе оправдания. Жалость к умершему приходит гораздо позже, если вообще приходит. Не хочу сказать, что не бывает исключений, но это именно исключения. Мы не можем не думать в первую очередь о себе, и тут играет свою роль инстинкт выживания, он побеждает все прочие чувства… А почему в Мадриде восемнадцатого века существовала валлонская гвардия? Валлоны – это бельгийцы, что ли? Да, фламандцы и валлоны.
– Наверняка они были ценными наемниками. Почему Ватикан пользовался швейцарской гвардией? Почему Карл Пятый для разграбления Рима привлек ландскнехтов? Ведь все они – тогдашние убийцы, как ты говоришь, которые прежде всего искали, где можно убивать с разрешения властей, да еще грести военную добычу.
– Не знаю, по‐всякому бывало. Но наемники – это, как правило, совсем другая история. У них не имелось лучшего способа зарабатывать себе на жизнь, они сражались ради денег, но и сами рисковали жизнью в открытом бою. Речь не шла о защите веры или идеалов, а поэтому они не проявляли особой свирепости, не убивали больше, чем было необходимо, не убивали втихаря или исподтишка, как террористы, которые сами предпочитают не рисковать и почти всегда метят в безоружных людей. – Пат возражала уверенным тоном, словно проблему эту давно и хорошо обдумала, а может, умела быстро находить веские аргументы. – Ничего не знаю про ландскнехтов. Как и про разграбление Рима. Когда это было? С какой целью? – Нуикс была не слишком сильна в истории – видно, изучала совсем другие дисциплины.
– Ну, тебе незачем узнавать про них прямо сейчас. А было это в тысяча пятьсот двадцать седьмом году. Все можно найти в книгах. Просто заглядывай туда почаще.
Бедная молодежь – во все времена она слишком поздно открывала для себя прошлое. Было бы хорошо, если бы знания передавались в момент зачатия, тогда нам не приходилось бы снова и снова осваивать одно и то же с самого начала – поколению за поколением и каждому человеку в отдельности. Таким же недоумком в юности был и я сам.
Патриция пропустила мимо ушей мою колкость. На самом деле в книги она заглядывала очень часто, но все они касались двадцатого века, в котором она жила и за границы которого носа не высовывала (а из него ей предстояло с тем же азартом нырнуть в век двадцать первый), словно от прошлого никакой пользы не было и оно заведомо не могло ей пригодиться.
– В любом случае эта женщина должна понести наказание. И она уже почти в наших руках. Не дай бог, возьмется за старое. Если добытые тобой улики окажутся бесспорными, ее арестуют и будут судить, как и тех, кто подложил бомбу в гипермаркет. Среди них была еще одна женщина, если не ошибаюсь… Там или в Сарагосе?
– В Барселоне. Хосефа, некая Хосефа. Насколько известно, она совершенно ни в чем не раскаивается и тверда как скала. Даже гордится собой. Но Хосефа, понятное дело, сидит в тюрьме, а тюрьма за столько лет лишает разума и ожесточает. Потом может и смягчить, но очень редко. А наша женщина живет обычной жизнью. Даже если я что‐то про нее и узнаю, никаких улик точно не добуду.
Пат опять огляделась по сторонам. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Она раскрыла сумочку, порылась там и положила на стол карманный магнитофон. Он был выключен.
– А ты расколи ее. Добейся признаний и все запиши. Я перестала записывать наш разговор всего пару минут назад. Делается это очень просто.
Я глянул на Пат с любопытством, но, боюсь, еще и свысока, без малейшего сочувствия. Она была слишком большой оптимисткой, и ей никогда не приходилось работать “в поле”.
