– Раз ты сам будешь на месте, какой смысл посылать туда кого‐то еще? Зачем? Тебе будут известны и вся обстановка, и привычки той женщины. А уж опыта, по мнению Тупры, тебе не занимать, во всяком случае, принимать решения по ходу дела ты умеешь лучше многих.
Я не был уверен, что Тупра сказал ей только это (“Том очень умело принимает спонтанные решения”). Он мог упомянуть и про два убийства тоже. Добавив к ним еще несколько. От людей, которые знают нас с молодых лет, можно ждать чего угодно. Вот в чем беда. В их устах все звучит правдоподобно. И когда они говорят правду, и когда лгут.
Итак, я подождал еще неделю, чтобы сообщить Берте о своем отъезде, – тянуть дальше было невозможно, а с другой стороны, у нее не оставалось времени на попытки разубедить меня. Хотя я не думал, что она решится на это, но трудно заранее предугадать чужую реакцию. Зато уверен я был в другом: Берта поморщится и примет новость в штыки, назовет мой поступок губительной ошибкой, возвратом к прошлому и свидетельством того, что моя старая болезнь неизлечима. Как это ни парадоксально, она знала о моих похождениях меньше, чем только что появившаяся рядом со мной Пат, но была с самого начала против такой службы лично для меня. На взгляд Берты, наша работа была по сути своей грязной и безнравственной, поскольку в основе ее неизменно лежали предательство, обман и вероломство, а главным правилом было никогда не действовать прямо, всегда нанося удар в спину. Однако Берта была достаточно умна (на самом деле она была даже очень умна), чтобы не понимать: все это необходимо для поддержания на земле хрупкого и чисто внешнего мира, для сведения до минимума разного рода несчастий.
То есть она не осуждала наши методы как таковые, не относилась к числу тех наивных сограждан, которые требовали прозрачности и чистой игры в борьбе даже с самым хитрым, изворотливым и непреклонным врагом, лишь бы самим чувствовать себя праведниками и выглядеть безгрешными; которые требовали ликвидации секретных служб, “фондов для подкупа”, “канализации” и “клоак”, как называет их двуличная пресса. Однако мое участие в секретной работе Берта решительно осуждала: пусть этим занимается кто угодно другой, только не ее муж. Кто угодно другой – далекий и неведомый ей человек, о ком никто из нас ничего не узнает, чьи поступки останутся нам неизвестными и чьего лица мы никогда не увидим. Иными словами, Берта мало чем отличалась от тех, кто просто старается о нас не думать. Они твердо полагаются на нашу защиту, но воспринимают ее как нечто далекое от реальности, словно речь идет об ангелах-хранителях, которые присутствуют рядом, хоть и не показываются на глаза, только вот мы для них – злые ангелы, мы не порхаем вокруг, размахивая крылышками, и нас лучше держать за семью замками в подземных пещерах. Короче говоря, сограждане стыдятся своей зависимости от недобрых и лишенных предрассудков стражников, но в то же время надеются, что мы и вправду забудем о предрассудках, когда дело коснется их защиты и спасения.
– Послезавтра я уезжаю, – сказал я Берте 12 января, навестив их, как обычно, в воскресенье. Но чтобы объявить об этом, я подождал, пока дочь и сын уйдут к друзьям. – Меня не будет несколько месяцев, не знаю точно сколько. Пожалуйста, скажи это сама Гильермо и Элисе, мне будет труднее избежать объяснений. А ты можешь сказать, что сама ничего не знаешь – какая‐то, мол, срочная командировка; в конце концов, мы с тобой не обо всем друг другу рассказываем, им это известно.
Берта бросила на меня быстрый взгляд, словно все поняла, в ее глазах я уловил легкое разочарование, легкую жалость и легкое безразличие. Я уже давно утратил уважение жены, и это было для меня огромной потерей, с которой пришлось смириться, но она сохранила прежнюю привязанность ко мне, хотя чувства ее немного остыли, и сохранила прежнюю снисходительность – так относятся к когда‐то любимому человеку или брату, у которых судьба не сложилась и которые склонны делать из этого трагедию, даже при вроде бы успешной карьере. Таких людей жизнь быстро ломает, и они не способны выпрямиться или, как вдруг выясняется, вовсе и не хотят выпрямляться – им вполне по вкусу подобное неустойчивое состояние, даже если они внешне и страдают от него.
Глаза Берты, как и прежде, восхищали меня: в них уже не было юного блеска, но светились все та же природная веселость и вера в будущее, смутное и, возможно, пустое будущее, но ради него она все равно радостно встречала каждое утро. Есть люди, которым этого достаточно, они довольны тем, что существуют и все еще чего‐то ждут, или только тем, что существуют. Чаще такими бывают женщины, и, на их счастье, они относятся к существованию как к своему достижению, как к своей победе.
– Ты ведь никогда ничего мне толком не рассказывал, с тех пор как мы поженились, да и раньше тоже. Самого важного никогда не рассказывал. – В ее голосе не было упрека, сейчас упреки прозвучали бы неуместно, скорее она подтверждала очевидный факт. – Значит, с детьми ты попрощаться не желаешь?
