Мужчина покачал головой и отвернулся, зашагал вниз. Тингали пару раз без звука открыла рот, потом рассердилась на себя и топнула ногой. Да что за напасть! Не убил ведь её страшный человек одним взглядом!
– Лечат его! Этого… Юту. – Сообщила она спине забрызганного кровью наемника. – Кимочка лечит, значит, справится.
– Вот за эту новость спасибо, – усатый остановился и обернулся. – У наших-то выров ларцы пусты… Мал был запас в нужных ячейках. Чем восстанавливать работу жабр я и не знаю, этот яд у выров считается неизлечимым, тут и от меня пользы ровно никакой. Приятная ошибка, есть на тот яд противоядие, оказывается! Теперь буду спать спокойно. – В серых холодных глазах блеснула насмешка. – Ох-хо, как любит повторять Шрон. Девушка думает: как можно спать, раскроив чей-то череп, и не один, а заодно сплющив чью-то головогрудь? Крепко и сладко, красавица! Живые друзья и мертвые враги – это правильный подбор качеств. Даёт надежду.
Человек отвернулся и снова двинулся вниз по лестнице, гораздо быстрее и увереннее, чем прежде. Тингали осторожно вздохнула. Огляделась, поставила ногу в стремя из пальцев выра и запрыгнула на его спину.
– Ох, тебе не больно везти меня? – испугалась она, рассмотрев вмятину на панцире.
– Мне много где больно, – отозвался Шром. – Но твой вес ничего не меняет. Я его не замечаю, да. Хол правда уцелел? Большая радость! Я сразу сказал: если он не приплыл, в беде, да-а… Надо, однако же, поселить тебя где-то. Я слышал, у людей женщины живут отдельно от чужих мужчин. Давай устрою на верхнем ярусе? Там гроты выров, мой и братьев. Ужасно глупо! Мы – и наверху. Наверху – и гроты. Так придумал один гнилец, мой дохлый родич. Само собой, гроты пустуют. Но тебе понравится там. Мальку вон – сразу глянулось, да. Он человек и мой воспитанник. Он ребенок, значит, его можно селить рядом с тобой… Я верно веду косяк мыслей?
– Верно, – кивнула Тингали.
– Хорошо, рад, – устало вздохнул выр. – Ларна прав: всем нам нужен отдых. Тут, прибыли. Дверь запирается изнутри, это, вроде, так и полагается? – Выр шевельнул бровными отростками. – Странно. Здесь мой грот, Шрома ар-Бахты. Понять бы, какой гнилец по доброй воле полезет ко мне без моего дозволения? Я бы на него глянул, да… Интересно, да. Отдыхай. Пришлю слуг, ужин и коврики. Вы спите на ковриках, я это помню, хотя панцирь гудит и мысли ползают, как улитки. Отдыхай, да… Большой день. Завтра выясню толком, что так кстати всколыхнуло волну.
Выр качнул рукой дверь, вежливо указал другой рукой – проходи. И заспешил прочь по коридору, дробно цокая лапами по полированному камню. Тингали огляделась.
Гротом назывались обширные покои. Первая их комната имела возле стены небольшой бассейн, выстланный узором мозаики и наполненный водой – судя по запаху, морской, свежей. Окон в комнате не устроили, воздух был влажен и прохладен, из двух арок, ведущих в иные помещения – направо и налево – сочился неяркий свет позднего вечера.
– Есть кто дома? – вежливо уточнила Тингали, заподозрив, что про мальчика сказано не зря.
– Есть, – отозвался слабый голос из правой арки. – Только я лежу, мне так велел Шром, я дал слово… Исполняю, а вот… никто не идет, как будто лежать и ничего не знать – легко! Галеры не дошли ещё до стен? Входи, не заставляй кричать.
– Добрый вечер, – поклонилась Тингали, миновав арку и входя в комнату. – Я Тинка, или полным именем Тингали, но меня так не надо звать, слишком уж получается важно.
– Я Малёк, иных имен нет, – улыбнулся мальчик бледными губами. – Садись, кровать широкая. Точнее, настил. Шром сюда, пожалуй, заставил с десяток ковров притащить. Он думает, мне холодно без них. А я привычный, в городе, когда без дома жил, прямо на каменной набережной сладко спал. Ещё не забылось…
Тинка села на ковры, сложенные высокой пушистой стопкой в подобие кровати. Улыбнулась. Мальчик ей сразу глянулся. Худой, смугловатый, с крупными живыми глазами, карими, почти как у Кимочки – разве что потемнее. Да ещё разница опасная: солнечных бликов лукавства во взгляде мало, зато на дне боль и усталость… На вид мальчику лет двенадцать, а может, и чуть поболее – вон, лицо совсем взрослое, а худоба да смуглость обманывают, детство приписывают.
– Нет больше галер, – сразу обнадежила Тинка. – Унесло их. Совсем унесло, как хотела мать выров этого замка. Кто пришёл её детей убивать, те и поплатились. Она мудрая была, зазря никого не обидела.
– Мать выров? – поразился Малек, даже попробовал сесть, побледнел еще более и откинулся на подушки. – Ты её видела? Вот уж чудо…
– Нет, только её работу, защитную, – покачала головой Тингали. – О том завтра пойдёт речь, вечером, когда все отдохнут хоть чуток. Я пока другое скажу. Хол сразу про тебя спросил, потому и передаю: он жив и здоров, только панцирь у него в линьке, малыш переживает. И за старшего брата переживает, умирающего, горе в их семье. Потому скоро не жди, не придёт.
– Хол жив и в замке! – улыбка озарила смуглое лицо, делая его младше и живее. – Хорошо-то как… Точно все галеры смыло?
