– Дык… – смутился слуга, – почитай десять лет они выров травили и страшной смерти предавали. Яды знают все, даже самые подлые и злые. А яды душу гноят. Только в смерти чужой им радость, а ужо в глаза глянуть – и ясно всё. Зимы давно нет, лед мы только на слово знаем, а он с собой носит серый лед, во взгляде. Северянин он, исконный. Страшная порода. Говаривают, у них в древние времена по полгода зелени не бывало, и души вовсе вымерзали. У него точно так случилося.
Тингали сердито передернула плечами. Пообещала себе выспросить у Кимочки сказку про север: настоящую, узорную и правдивую, чтобы утратили свой вес ложные слова слуги, перестали давить на сердце. Человек без души – такое удобное объяснение смертоносному взгляду, вышибающему дух…
– Тут они обитают, брэми, – поклонился слуга. – А только прошу прощения, позднее время, они от беспокойства могут осерчать и всяко начудить, вы ужо погодите, я стражей позову… а то и самого ара Шрома оповестить осмелюсь.
– Прошлый раз он меня не убил, и теперь обойдется, – упрямо покачала головой Тингали.
И резко стукнула костяшками пальцев в толстую дверь. Подумала: за такими как раз злодеев держать, крепка да бронзой окована…
Почти все слова, загасившие стук, девушка не знала. О смысле их думать не старалась. Слушала голос: в нём по сравнению с прошлым разговором на лестнице стало много боли и мало рассудка. Видимо, яд свое дело творил в полную силу. И точно: злой рычащий бас быстро выдохся, сошёл до кашля.
– Ох, и не совестно? – укорила Тингали, кое-как справляясь с дрожью в голосе. – На весь замок наипервейший ты нелюдь. Лекарем назвался, а разве у такого больные возмогут к здоровью потянуться?
За дверью установилась тишина. Слуга перемялся с ноги на ногу и робко уточнил:
– Брэми Тингали ужо всех лечила, большая в том польза. И вас бы полечила, а токмо я строго указал ей: вы горазды бросать топор в дверь.
В комнате раздалось рычание, слуга отпрянул и прижался к стене. Шаги простучали, Ларна выглянул в щель двери, отмытый дочиста и, как стало видно без грязи и чужой крови, зеленовато-бледный. Серые его глаза насмешливо изучили коридор.
– Рыбий ты корм, – буркнул бывший выродер. – Где трупы? Или я, бросая топор, промахиваюсь? Надо бы проверить, а ну встань там…
– Ох, ты ж… – сжался слуга. И не выдержал взгляда, сгинул за угол. Оттуда крикнул жалобно: – Я ара Шрома приведу, так и знайте! Прямо теперь и приведу!
Ларна уронил голову и почти повис на двери, до белизны пальцев сжимая ручку. Тингали украдкой рассмотрела его: ссутулившийся не так страшен. Волосом светел, видом вполне себе человек, и придуманные волчьи клыки ничуть не торчат, со страха почудилось. В толстый мех кутается: знобит его, прямо крутит. Вскинул голову, отдохнув. Прищурился, готовя новую насмешку. И как она прежде не сообразила: он так прячется от боли…
– И чем же девка среди ночи собралась лечить меня в моей комнате?
– Ох, вот тьфу на тебя! – Обиделась Тингали, ощущая, как уши наливаются краснотой. Сердито толкнула дверь, удивляясь своей злости, мешающей ощутить страх. – Не побегу я, зря старался, ядом травил язык свой поганый. Некуда мне бежать, я всё одно в замке потеряюсь. Сам обратно дойдешь?
– И точно, – вроде чуть смутился выродер. – Вот тьфу на меня… Хотел-то сказать: извини, накричал невесть чего, ты и слов таких, поди, не знаешь, какие я взялся выговаривать. Надоели мне слуги, – пожаловался Ларна, ковыляя через комнату обратно к своему ложу. – Норовят укладывать на рану мокрые тряпки. Пояснял уже: это вырам нужно, а людям бесполезно и даже вредно. Не слушают. Стучат, шумят из-за двери, потом бегут искать Шрома, жалуются. Нет, чтобы оставить в покое.
– Переживают, – предположила Тингали, неуверенно пересекая комнату.
– Нет, всего-то проверяют, не сдох ли, – усмехнулся Ларна. – Еще не сдох… Экая гадость – рыбья кость! Я уже искал-искал её, и всё без толку. Теперь-то поздно искать, да и травы в замке закончились, я отослал человека на берег, утром привезёт… – Ларна тяжело рухнул на свой ковер, сел удобнее и глянул на ночную гостью с интересом. – Чем лечишь-то?
– Иголкой, – окончательно смутилась Тингали, даже покосилась на дверь: а не сбежать ли?
– Чудная ты, сперва лезешь в бой, а после празднуешь труса без всякого повода, чтобы снова невесть что выкинуть через мгновение, – совсем мирно сообщил больной. – Лечи иголкой. Всё лучше, чем топором. Малька уже лечила? Его надо первым, пропадает парнишка.
– Лечила. Первым.
Разговор окончательно угас. Ларна освободил от повязок ногу, и стало видно, как он искал иглу: взрезал ножом больное место, глубоко, и не раз… Представить, что такое человек может учинить с собой сам, по доброй воле, Тингали прежде и не могла.
Стало ещё страшнее, когда Ларна молча разодрал рану, помогая рассмотреть её и выискать опасную кость. Спокойно развел пальцами, и не дрогнули они, и рычать волком жуткий человек не начал, хотя именно этого ждала Тингали.
