– Все. И галеры, и тантовых кукол, и выров наёмных. Ар Шрон сказывал Холу: ты легко ранен. Только я что-то сомневаюсь, уж больно бледен.
– Игла попалась ядовитая, – с наигранной бодростью отмахнулся Малёк. – Эти кландовы наёмники – гнильцы! В игломётах у них были иглы с двойной отравой. И для людей вредной, и для выров. А ещё наконечники из тонкой рыбьей кости у некоторых игл. Если под кожей ломаются, сразу от них гниль… – Мальчик сердито дернул одеяло вниз и показал руку, опухшую от плеча до пальцев, синюшную и выглядящую ужасно. – Ранку не видать, а разнесло вон как. Шрон сегодня глянул. Мрачно так буркнул: плохо, что у людей лапы не отрастают заново…
Малек попробовал улыбнуться, но получилось бледно и неубедительно. Сразу сделалось видно: он из последних сил прячет свой страх сделаться калекой. На лучшее уже не рассчитывает. Тингали фыркнула и тряхнула головой, точно так, как умела Марница – враз показала, как мало боится плохого.
– Жизненные нитки я спрядать не умею, зато из малой ранки достать рыбью кость – это запросто, – пообещала она. – Занозы всегда ковыряли иглами. А уж иголка у меня при себе, очень даже подходящая.
– Тогда ковыряй, – развеселился Малек. – Не зря тебя дядька Шром привёл сюда!
– Какой он тебе, человеку, дядька?
– Наилучший! От рабства спас, в семью принял и в общем деле пользу приносить не мешает, ссылаясь на малость лет, – перечислил Малек, быстро снимая повязки. – Готово. Давай, вынимай кость, и не переживай: хуже мне точно не станет.
Золотая иголка легла в ладонь ловко и блеснула лучиком солнца, давно канувшего в море. Обрадовалась новому делу: пользе без вышивания… Кость она нащупала так точно, словно притянулась к ней. И выловила, выволокла из ранки – будто приклеила к себе. Следом за костью потянулся гной, обильно и сразу. Потом сошло немного крови.
– Эдак я к утру встану, – сразу убедил себя Малек. – Спасибо! Повезло нам, без такой иголки много бы народу поумирало.
– Ещё раненые есть? – догадалась Тингали.
– Тебе что, не сказали? Внизу, на первом ярусе, – удивился Малек и помрачнел. – Много… Ларна вовсе плох: две иглы носит, если третью не словил. В ноге да в ладони, те при мне ещё получены, пока я был на стене, значит. Только он упрямый… И здоровья в нем много. Ту, которая в ладони, горячим железом прижег. Но вторую вряд ли достал, глубоко ушла. Мне слуга шепнул, хотя Шром, вот уж точно, велел ничего плохого не рассказывать.
В дверь постучали, громко сообщили: ковры доставлены. Тингали попрощалась с Мальком и побежала к двери. Махнула безразлично – вносите и кладите, где придётся. Потребовала проводить вниз, к раненым. Слуги не возразили, даже обрадовались. Тингали зашагала по гладкому полу, не переставая дивиться виду вырьего замка. Люди в нем служат не за страх, хозяев не хозяевами числят, а почитай – родней… Говорят без умолку, победе радуются: но разве это их победа? Выры с вырами воевали, если рассудить по первому взгляду. Поубивались куклы тантовые, вырами же переиначенные из людей… А только и ей в замке хорошо, и Хол ей не чужой, и Шрон выглядит мудрым, даже «ох-хо» выговаривает знакомо, слышала она уже подобное. Уж Шром и вовсе велик, но опаски нет, видно ведь: он добротой не обделен.
Раненые люди лежали в сухих чистых комнатах, ухоженные и ничуть не забытые победителями-вырами. Более того: те же выры порой появлялись, когда следовало перенести или повернуть больного. Ухаживали за людьми… И радовались, видя успех незнакомого лечения. Тингали тоже улыбалась, перемогая тяжесть новой своей работы. Гнойные раны выглядели страшно, уродовали тело, в лихорадку вгоняли, до бреда доводили. А ведь получены недавно, свежи.
За своими мыслями Тингали не заметила, как прошла все пять больших комнат, вынимая иглой осколки кости. Вздохнула с облегчением: не так много раненых, как ей рисовал страх. И тут за шиворот словно ледяной воды налили. Вспомнился страшный наемник с топором.
– Как же звать его? – нехотя начала припоминать Тингали. – Ларна?
– Именно так, прощения просим, что сами не упомнили, брэми, – всполошился слуга, приставленный помогать новой лекарке. – У себя они, и плохи. Токмо вам туда негоже ходить. Ругаются они ужасно. Топор под рукой держат. То ли себе ногу рубить, то ли нам – головы.
– Как же себе… рубить? – ужаснулась Тингали.
– А нелюдь он, – шепнул одними губами слуга. – Как есть нелюдь, похлеще выра гнилого! Всякое учудить может, боли, почитай, не знает, потому души в нем нет.
Тингали задумчиво пожала плечами. Она и сама недавно точно так судила, а теперь из чужих уст услышала – и сделалось неловко. Человек себя не щадил, большую пользу делу принес, но уважение к нему такое, что и уважением не назвать. Страх один. Привычный и бездумный.
– Ты веди к нему, всё одно – надо. Почему нет души? – уточнила Тингали.
