Ким, опираясь на панцирь почти застрявшего Шрома, заглянул в проём распахнутой двери, и его глаза блеснули лукавством. В злодея лесной хозяин не верил и дурного не ждал. Подмигнул, уточнил громко: не съел его сестру серый волк? Не съел… Оно и понятно, за последние дни отощала, такую надобно кормить, вкусности в ней нет… Ким постепенно продвинулся мимо выра и добрался до ковра, открыл свою сумку, огорченно вздохнул и всё же стал рыться в ней, тощей, почти что пустой.
– Что бы тебе, добрый человек, пораньше шум свой начать? – укорил он Ларну. – Выров я лечил – мох не жалел, людей лечил после – траву щедро расходовал, тебе-то и не оставил. Хотя… Вот есть немного. Труха, а всё лучше, чем ничего.
– Кимочка, ты спас брата Хола? – без особой надежды уточнила Тингали.
– Троих уже точно не спас, – тихо отозвался брат. – Тинка, не всё можно назад вернуть, что из канвы вырвано… Не нам законы переписывать. Уже раз попытались шить без ума да души, одним жадным хотением.
– Да я что, я просто за малыша переживаю, – поникла Тинка.
– А ты иди-ка отдыхать, – велел Ким.
– Второй раз отвезу наверх, сам, – решил Шром. – Снаружи дверь подопру, да. Теперь я понял, надо иметь запор снаружи, он для покоя людей больше пользы несёт, чем запор изнутри, да… Люди себе сами отдыхать мешают, да и мне – тоже.
Ларна усмехнулся, забавляясь вырьими размышлениями. Ещё раз, уже в спину, поблагодарил гостей. Попросил Шрома прикрыть дверь – и рухнул, как подрубленный. То ли в сон, то ли в обморок…
Все мы в этой жизни наемники. Разве нет? До поры можно прятаться за мамкиной юбкой или спиной старшего брата, отца… Если есть семья и есть эти спины, можно прятаться, уклоняясь от своего найма. Отказываться от выбора. То есть уступать это право иным. Становиться рабом на торжище. Кто за веревку потянет, тот и определит путь, участь, место в жизни. Отказ от выбора – тоже выбор, а утраченная свобода – плата за него.
Он всегда выбирал сам. Дома было иногда сытно и благополучно, а иногда и голодно, это отложилось в памяти. Поблёкло со временем, утратило детали. Тогда он такую жизнь считал довольно обычной, вот и весь сказ. Чем набивалось за столом брюхо и как вымерялось благополучие, это взрослому по детским воспоминаниям уже и не восстановить… Зато помнится: тогда он впервые выбрал.
Был вечер, родители сидели у очага. Море шумело и норовило подобраться поближе, порвать старые сети. Он собирал, опасливо поглядывая на седину вспененных волн: большой шторм копится, опасный. Надо успеть. Сарай принял ворох пахнущих водорослями мокрых снастей, лодка прочертила брюхом длинный путь по песку. Он устал, тогда эта работа казалась тяжелой. Он побрёл к дому. Каждый шаг приближал к теплому сиянию жилья. Мутноватый лучинный свет едва пробивался через старые слюдяные пластинки, бережно уставленные в толстую неуклюжую раму.
Смоляная ночь густела. Ветер уже взмок от усердия, выкапывая ямы меж волнами, и добился изрядной их глубины. Хмарь упала на берег, наполнила воздух. Кривые, рваные порции дождевой влаги били в спину и гнали припозднившегося к родному порогу.
Он уткнулся в стену возле окна и замер ненадолго, стараясь отдышаться.
– Ты ещё спрашиваешь, кого отдадим? – в голосе отца звучала злость. – Я тебя с этим прихвостнем в дом принял, разве такое можно забыть!
– Он не выдержит, – жалобно посетовала мать. – А второго всё одно отберут, он в деда твоего пошел, негож для юга видом и статью, я говорила с…
– Бабьи сплетни, – рявкнул отец, и, даже не видя его, трудно было усомниться: шея горит бурой злостью прилива крови. И упрямства… – Ужин давай, забыла своё место в доме?
Мать засуетилась, смолкла на полуслове.
А он сел под окном и задумался…
Позже часто пытался разобрать толком и по совести: чего было более в том нелепом решении? Лихости мальчишеской? Зависти брату, смуглому и худощавому, но все равно старшему в семье и знающему море так, что его улов всегда – вдвое против твоего? Ревности к тому же брату, который увидит шааров двор, а затем и большой город? Покажет себя! И однажды, пожалуй, вернётся домой героем. Приедет богато одетый, а то и вовсе верхом на страфе и со слугой, с кошелем золота, с ворохом историй о дальних землях… Вернётся, чтобы застать родичей в неизменности их удручающе простой и тяжелой жизни.
Или было и иное? Ведь знал: мать любила того южанина, и до сих пор по нему плакала. В дом второго мужа она вошла без радости, от отчаяния: не прокормиться одной бабе у моря, да ещё с младенцем… Наверняка имелось и детское, упрямое и нелепое: а вот уйду – и тогда она сразу поймет, кого потеряла! Плакать станет обо мне, младшем, и любить меня будет сильнее, чем брата.
Но, что бы ни толкнуло его от дома, это был – выбор. Глупый, слепой, фальшивый насквозь, но собственный.
