Шрон устроился на носу галеры, наблюдая за работой команды. Ларна уже снова числил себя капитаном, весело скалился и покрикивал: море для него было домом родным, любимой стихией. Да и день удался. Волна мелкая и ровная, как чешуя селедки, серебром льется, жиром дня лениво лоснится. Ветерок тянет с юга тепло, рыбу гонит к берегу. Мелкие высокие облака выстроились в призрачный косяк и плывут себе, никакими сетями их не уловить – вот они и плещутся, радуются, свет пропускают сквозь свои белые облачные хвосты – пучками сияния, красиво да нарядно.
Два самых рослых стража заняли места наблюдателей за кормой. Ким уселся дремать у мачты. Галера чуть шевельнулась, обретя свободу. Старый рыбак махнул прощально Мальку, тоскливо переминающемуся на пристани, виновато развел руками – и сел на его место, выстукивать ритм гребли.
– А кто тут рыбий корм, кто уснул и зарос ленью? – рявкнул Ларна, падая на одну из лавок и упрямо пристраиваясь к работе, словно и не слышал, что ему строго велено отдыхать.
Весла без плеска ушли в воду – и галера скользнула прочь от замка. Одна, без сопровождения. Так и ходят вдоль своих-то берегов. До Тагрима два дня не особо поспешного пути, и чужих в море быть не может. Потому что, устроив шум возле берега, где сходятся границы и интересы ар-Рафтов и ар-Бахта, даже самый глупый противник, и тот догадается сбежать. Да поскорее: пока выры в воду не прыгнули и на отмелях не объявились… А позже от них уж никак не увернуться!
Ларна хмурился и торопил ритм гребли. Все перечисленные доводы он выслушал молча, еще в замке. И опять же молча кивнул, соглашаясь. Потому что оборона бассейна с личинками для выров – это дело жизни и чести. Как можно теперь, после столь тяжелых боев, ослаблять ещё более замок, уводя с собой боевые галеры и здоровых стражей? Да никак… Вот и приходится рисковать. Да ещё и обходиться без толкового лоцмана…
Тингали закончила пересказ истории про деда Сомру, сползла с панциря, вежливо поклонилась выру и пошла по галере, щурясь против солнца и неуверенно переступая по палубе. Села осторожно на край скамьи возле Ларны, держась по возможности далеко от него. Сердито кинула косу на грудь.
– Что спросить хотел?
– Думаю слишком шумно? – усмехнулся тот в усы. – Сколь много незнакомых слов ты разобрала в моем молчании?
– В спину тычешь взглядом, как иглой, – пожаловалась девушка. – Невнятный ты. Сколь ниток ни подбираю, а не ведаю, какие тебе годятся… Бывают люди – вон, как Малек – у них что лицо вышивки жизни, что изнанка, едины. Открытые они, яркие да видные. Ох, вот ты совсем не таков. Я сперва, уж прости, думала вовсе дурное: гнили на канве много… А нет, сложнее всё. Я пока глупая, не узнала шитья-то многослойного, хотя Кимочка сколь учил, сколь пояснял да в голову мою вкладывал. Настоящий узор, вроде сберегавшего замок выров, только многослойный и шьется. Непростые в нём мысли завиты, условия установлены неоднозначные, хитроумные. – Тингали виновато провела руками по переднику, расправляя его. – Мне такого не осилить. Видишь: я узор распустила, он галеры смял да выбросил, врагов вымел с поля водного, а своих-то никого и не задел. А если бы тот узор со злым умыслом потянули, затевая месть входящим в гавань без войны, он бы и не отозвался… или даже наказал гнильца, взявшегося за нитку по злобе.
Ларна задумчиво нахмурился. Шитьё сперва показалось ему боевым искусством. И привело в восторг. Вчера он громче всех шумел и требовал немедленно нашить новых узоров, приводящих замок к полной безопасности. Довёл Тингали чуть не до слез… И только когда подустал надсаживать горло, выслушал пояснения её брата. Хитреца того ещё: Кима на испуг не взять, хоть с виду и тощий, и в возраст не вошёл, и оружие вроде не носит. Ларна попробовал привычно пугануть – а кареглазый только посмеивался да сыпал в ответ прибаутками… Пришлось его выслушать. Узнать неожиданное: нового боевого шиться в мире более не случится очень долго, а может, и вовсе никогда… И без того нашито да навязано столько – успеть бы хоть самое опасное распутать. Но сперва просто понять. Вышивальщиц никогда не бывает много, не для боя они – для крайней нужды, для спасения от общих бед…
Сегодня Тингали сидела рядом и молчала о чем-то своём. Пойди, сообрази, о чем, когда у неё в голове нет прямых мыслей, одни узоры и завитушки…
– Унялся я, – буркнул Ларна. – Топором стану обходиться, на кой мне девичья игла в бою? Цветочки шей, и то польза… Не стану более повторять вчерашнего. Лучше скажи: как ты видишь море? Чуешь в нем вырью погибель, глубинный яд?
Тингали задумчиво глянула на синюю гладь в серебряной ряби мелких бликов. Трудный вопрос. Не потому, что нет ответа, а потому, что ответ подобен во многом Ларне… Или Шрону. Каждому из них – по-своему. Слоёв много. Только вглядишься, себя похвалишь да и решишь: вот она, правда полная, как и подобает ей быть. Обрадуешься. А набежит ветерок – и унесет морок, и нет твоей правды, только текучая вода, глубокая, без дна и опоры, насмешливо подмигивает бликами.
