– В основном с недорослями, – пояснил Шрон, двигаясь по палубе и включаясь в разговор. – Взрослые ушли на глубину, да так и не вернулись, почти что все, вот уж была беда, ох-хо… А без старших кто уймёт молодняк? Нашли общего врага и пошли крушить… Кланду на момент объявления войны было неполных двадцать лет! Боец на отмелях, малёк, только и взрослости – рост и клешни покрупнее, чем у прочих… Покуда не дозрел до старости первый толковый мудрец, война и не иссякла.
– А вышивальщицы вырьи? – удивилась Тингали. – Они были взрослыми!
– Моя мать, Шарги, мать всех выров рода ар-Бахта, ныне живущих и готовых родиться, была взрослой, – почтительно согласился Шрон. – Я нашёл записи, очень старался и разыскал… она мудрой была, спрятала главное от глупых недорослей. Люди ей помогли: замазали наше письмо узорное, клешнями творимое в камне, так, что стена сделалась ровной, пойди, отыщи ответ… А только я нашёл, я тоже не детеныш, хорошо подумал, где искать – и нашёл. Она снизу поднялась сильно больная. Отравленная. Ох-хо… Когда младшие захватили замок, в него выбралась из моря и более стен не покидала. Сказка это, что за спиной кланда были пять вышивальщиков. Глупая сказка, он возил гербы родов, в которых ещё жили матери, вот как надо верно говорить-то… Наша мама жила в замке и шила гнезда. Жабры её отказали, сушу она полюбила и часто бывала там, зелень ей нравилась. А только о глубинах плакала душа. Мать рода ар-Сарна иной оказалась, многих детей она утратила, страшно и мучительно умирали младшие. Месть за погибших взросла в душе их матери, желание увидеть, как люди хоронят детей… Так разошлись пути наших матерей, так угасла общность понимания жизни. Пока не явился Сомра… ох-хо, варса смог остановить худшее, себя не жалеючи.
Выр поник усами, замолчал.
Ким подмигнул сестре и снова заговорил. Он смотрел в море и рассказывал теперь уже сказку. Вырью сказку о мальке, обретающем разум. О его скитаниях в чернильно-густой тьме глубин, о страшном спруте с клювом, о свирепой хищной рыбе, о ядовитом живом цветке. Тингали слушала и часто кивала, водила ладонями по переднику, расправляя его, словно нащупала малый кусочек канвы. А может, так и было: глубина безмерна, но посели в ней сказку – и тьма её озарится светом понимания и сопереживания. Вон – цветок-то оказался вовсе не страшен, малёк с ним подружился и прогнал спрута, и нашёл путь наверх, через безмерную в своей огромности толщу вод, вслед за танцующими пузырьками воздуха… И рыба его не догнала, и увидел он гладь вырьего неба – поверхности. И гибкие бока серебряных бликов, и сияющие пучки света. Наконец, сперва пугающее, а потом восхитительное, хоть и незнакомое – солнце…
– Хорошо рассказал, – одобрил Шрон. – Ох-хо, старая сказка, добротной выделки, глубинной. Я туда, где света нет вовсе, и не погружался. Хотя и на сорока саженях уже темновато, как вверх идёшь – душа поет, иначе и не сказать. Мир цветком раскрывается, внизу-то темно, видно мало, словно в чашечке его находишься, а чем выше – тем шире соцветие, и сияют перламутром лепестки, и солнце греет радостью. А ещё есть ветер, как здесь. Люди его течением зовут, потому сами в нем не текли, могучести не осознали. Ветер всякий интересен, только глубинный ныне ядовит…
Тингали неуверенно улыбнулась. Снова глянула на море, щурясь и осторожно трогая ткань передника. Слова постепенно сложатся в понимание, – осознала она. Море станет ближе, и тогда сквозь слои обмана да злости проступит канва, сделается возможно рассмотреть её. Настоящую.
Ларна поморщился, поманил сменщика и сполз со скамьи, на руках перебрался к Киму. Лёг, глянул на парус, уловивший попутный ветер. Серые глаза утратили обычную свою холодность, впитали синеву неба. И северянин стал говорить, удивляясь своей разговорчивости. А куда деваться? Обещал охранять вышивальщицу – изволь! Ей требуется порой очень странная помощь. Вон – желает преуспеть в понимании моря. Он с малолетства в море, всяким его повидал. Как человек, само собой. Ему вырьи глубины чужды, зато поверхность близка и любима, а ещё – небо над ней, иногда вычищенное ветром до синевы без единого пера облачного, а порой такое, что и глянуть страшно – черное, гневливое…
Глупый и слабый ищет врага в море, копит страх. Сильный радуется, как… Ларна расхохотался, подмигнул Шрону – как молодой выр на мелководье. Боя хочет! Почуяв шторм, не гребёт к берегу, а упрямо лезет на глубину, чтобы ветер послушать да промокнуть до нитки, вычерпывая воду из лодки. Чтобы парус изодрать в клочья, а упрямство – целым оставить… Потому, что слабому море ничего не покажет и не расскажет. Зато он-то крепко знает: голосом шторма сам северный бог говорит. Немногословный он, муж создающей канву Пряхи, детям её – людям – отец суровый, но справедливый. Иногда он выглядывает из-за туч, кажет свой бешеный синий глаз, порой и бороду его узнать можно в облачной кутерьме. Как не верить в такого бога? Он, Ларна, дважды в море тонул, сдуру сунувшись, без опыта и запасного паруса. Но выжил – синеглазый не отказал в милости.
