– Канва мне на суше и видна, и понята. Я к ней привыкла, с детства вижу да ощущаю, – тихо отозвалась Тингали. – Не проще она, пожалуй. Но привычнее. Ветерок качнётся – а мне и не боязно нить запутать… Потому что рядом Кимка есть. Понимаешь? Я его глазами мир вижу, его привычкой лесу верю. В море нет мне знакомого и нет рассказчика, здесь не живут не то что привычные сказки – тут и быль мне неведома! Здесь всё чужое. Всё! Канва течёт, меж пальцев убегает, от взгляда уворачивается. Гнили в ней много. Пучков ниток да умыслов гадчайших. Выпоротых узоров, криво да неловко убранных… от таких прорехи хуже, чем от самого шитья. А вот правды, исконной основы – я ничуть не вижу… Не могу узнать под наслоениями.
– То есть узор прямо тут, – Ларна указал подбородком на палубу.
– Не бывает он «тут», – терпеливо пояснила Тингали. – Нет в моей работе такого – места явленного… Возьмись ты про родных вспомнить – тебе надобно их видеть, рукой трогать по лицу? Глаза закроешь, да и явятся, это куда проще, чем домой бежать… А кого в памяти нет, того и найти нельзя, хоть всю землю истопчи в поисках. Канва – она не натянутая ткань паруса, не гладь моря в бликах… скорее уж всё прочее. Что душу греет да тревожит. Запах моря, или соль, как вон та – от волны след на досках. Солнышка улыбка, хмурость тучки. То, что в душу укладывается, там делается тканью настроения да шитьём памяти…
– А проще – никак?
– Проще уже пробовали, – огорчилась Тингали. – Да так преуспели, что я и рассмотреть сделанного не в силах. Есть тут работа людская. Много, вся без доброты. А за какую нить потянуть, чтобы её убрать, не навредив никому?
Девушка согнулась и закрыла руками лицо. Ларна сердито глянул на море, такое безобидное, не накопившее ни единого облака угрозы шторма, не выметнувшее вслед галере или навстречу ей ни единого дальнего паруса беды… Но, поди ты – вышивальщице оно без радости.
– Смерти много и старого отчаяния, – тихо пожаловалась Тингали. – Выры умирали. И сам дед Сомра тут не так силен, как на суше… Трудно ему держать канву, болью она отравлена да измята. Большой болью.
От мачты подошёл Ким и сел прямо на доски, прищурился, всматриваясь в лицо сестры. Поймал в ладони её руку. Стал негромко, напевно, вести историю, не знакомую никому из людей. Гребцы теперь старались двигать весла ровнее и не плескать вовсе, чтобы слова не погасли, не растворились в иных звуках. Не впитались в пряди ветра, норовящего пуховым пером смести их к носу корабля, где слушает так же молча и сосредоточенно выр Шрон…
Три возраста у выров, – начал Ким, задумчиво улыбаясь, подмигнул и уточнил: тут важно не сказку сперва выплести, а с былью познакомить. Возрастов – три, и ничуть не менее. Оттого люди вырам непонятны. С первых дней общения были загадкой странной, опасной. Как люди приходят в мир, так и живут в нем, не зная сна перерождения, не ведая великой чести участия в выборе? Не понимая своего долга перед родом…
Выр обретает разум позже человека, и поначалу его душа проста и толстошкура, как и его панцирное тело. Бой – главная радость и смысл жизни. Бой – первый выбор. Не выр выбирает бой, а бой – выра… Тот, кто уродился слабым, кто не имеет ловкости и силы, мужества и воли, не накопил прочности панциря и не отрастил клешней, чьи сердца малочисленны и слабы – тот не должен жить долго. Люди, увидевшие смертные бои – ежегодный обычай выров первого возраста – уверовали в безграничную жестокость земноводных. В кровавую их природу, требующую рвать подобных себе и упиваться властью над ними. А разве дети людей в пять-семь лет ведают страх смерти и боль утраты? Разве им дано судить тонко и взросло? Разве любая простота – не жестока своей слепой легковесностью суждений? Мир в детстве прост, как полдень для взора, ослепленного бликами. Черное в нем есть, черное да белое… и более ничего.
Когда выры устают от боя? Нет на то точной границы, обозначенной годами жизни. А только всегда случалось так: в один день азарт сменялся задумчивостью, ярость – жалостью, а собственная сила более не пьянила, не полнила кровь жаждой вымерять её, сравнивая с чужой. Первая взрослость входила в душу выра. Взгляд его обращался к иному, прежде не существовавшему и не важному ничуть… В юности выр познает щедрость души. Он учится звать своих родичей братьями. И это родство даёт новое, важное для его души. Порой непонятное людям – чувство общности…
Выр, переросший воинственность, с удивлением смотрит на людей, одиноко бредущих по дорогам своей сухопутной жизни. Лишенных помощи и отказывающих другим в поддержке. То, что иногда люди решаются открыть для себя и назвать дружбой, для выра есть важнейшая часть познания и взросления. Пока, само собой, не проснется любопытство – и не уведёт в дальнее странствие по волнам и под ними, в большой самостоятельный путь обретения взрослости… за которой много позже может неторопливо раскрыться и мудрость.
– Хм… с кем же мы воевали пятьсот лет назад? – нахмурился Ларна.
