– Пообвыкла? – спросил выр, всплыв. – Тогда слушай. Плохо мы с трубкой придумали. Надо по-старому делать, как у Шарги написано… Матери казалось очень важным научить людей красоте моря. Ты мне не мешай, хорошо? Я дурного не сделаю. Я ведь, если разобраться, деду Сомре родня, значит, и тебе не чужой… дядюшка, пожалуй.
Шрон перетер клешней веревку, страхующую медную дыхательную трубку от утопления, снял зажим с носа Тингали. И забросил обе бесполезные вещи на галеру. Его вырье лицо дернулось, пришло в движение, две пластины чуть разошлись, нос вывернулся и удлинился, делаясь похожим на живую трубку… Выр придвинулся, плотно соединяя края носа с кожей лица Тингали. Стало можно дышать удобнее. Выр снова указал вниз и сразу же нырнул, вода накрыла с головой – а страх, испытанный в первый раз, так и не появился… Даже когда Шрон пошел в глубину, осторожно загребая лапами и выравнивая движение хвостом, поворачиваясь мягко и плавно. Проплыла и сгинула из поля зрения галера, блеснуло солнце, тень набежала, снова галера показала свой бок… Получилось необычно – как кружение в хороводе, воспоминание совсем уж раннего детства. При третьем повороте стало заметно: галера отдалилась вверх.
Вода обнимала тело всё плотнее, настойчиво толкала вверх – домой, к свету, туда, где и подобает жить людям. Выр упорно грёб и тянул ниже – в холодный полумрак родного ему мира. Хотелось раздвоиться, следовать как воле воды и опасений, так и велению своего неуемного любопытства…
Шрон лег на бок, и глубина сделалась видна. Вовсе и не бездонная. Вон оно – дно, край отмели совсем рядом… Камни взблескивают, ловят лучики далекого солнышка. Здесь, в воде, они все похожи на драгоценности, отполированы до гладкости и показывают свой рисунок, на суше скрытый под сухой серостью. Песок дышит и двигается, свет по нему ползет сеткой ряби, тянет пойманную в невод тень галеры. Живые водоросли танцуют, изгибаются, постепенно становится очевидно: и правда колышет их подводный ветер! Холодный, он дует снизу и чешет космы водорослей, придирчиво выбирая выпавшие волоски и отбрасывая их вверх.
А ниже глубина начинается, от отмели скатывается в тень всё круче. Синеет ночью, не ведающей рассветов. Тингали вздрогнула: на миг ей почудилось, что мир словно бы обрел резкость, и тогда в нём проявилась канва. Иная, чем на суше. Подобная этим вот водорослям. Они наверху ничуть не таковы, как здесь – дома. Едва утратят поддержку родной стихии, выброшенные мокрым комом на песок – высохнут, всю красоту из них солнышко выпарит, погубит гибкость, умение танцевать… Цвета не пощадит, свежести. В мире суши водоросли – мусор, гниль, серость береговая… А здесь они – лес, густотравная поляна, прибежище для рыб. Тингали улыбнулась, протянула руку и попробовала коснуться канвы. Ощутила упругость и теплоту, а рядом – провалы шрамов старого искажения, боль. Много боли, гораздо больше, чем увиделось сверху, с борта галеры! Боль делала глубину всё более тягостной для взора, боль душила, потому что в красоту жизни кто-то злой грубо вшил ядовитые мёртвые нити… Не узор и не вышивку, а гадчайшую путаницу гнилой петляющей нитки, виснущей на изнанке узлами и длинными пустыми хвостами. Эти нитки тянули старую гниль, мяли канву – и делали давнее зло ещё опаснее. Как такое выпороть, если оно – сопротивляется и норовит отомстить? Вон – душит, снизу подбирается, налитое ледяной злобой, могучее. Вроде спрута из Кимкиной сказки.
Канва дернулась, Тингали охнула и поникла, темнота ядовитого прошлого окутала – да и не захотела отпустить. Словно сетью уловила, взялась обматывать гнилью своей, в сумрак затаскивать.
Очнулась Тингали на палубе. Солнце сушило рубаху, стягивало кожу, кололо воспаленные веки. И это было хорошо! Потому что здесь, дома, рядом с Кимом – а вот его рука, ладошку сжимает – никакие спруты не страшны. Под затылок поддержал, в рот влил прохладное питье.
– Видела канву, – без сомнений молвил Ким.
– Ох, и страшна людская злоба, – пожаловалась Тингали. – Шили, смертью да местью отравленные… Мёртвые сами были внутри, в душе – древние вышивальщицы. Шитье их и теперь упокоиться не желает. Вроде хищника оно сделалось.
– Именно так, – согласился Ким, помогая сесть. – И хищник тот силён. Рыбы в глубину уходят, потом возвращаются, а выры не могут прорваться. Я со Шроном говорил, и он подтвердил: именно так. Он сам долго удивлялся на отмелях. Пока не согласился признать худшее: на выров охотится эта хищная древняя мерзость.
– Кимочка, так ведь она ненастоящая, – жалобно отмахнулась Тингали. – Она вроде сказок твоих, только видом страшна. И то для тех, кто разглядит, вроде меня. Как же она всем вредить может?
– Так ведь и мои сказки не бессильные, – грустно улыбнулся Ким. – То, что душа плетёт, неотделимо от мира живых. Вот они и наплели… Пойди теперь, расплети! Знаешь, что написала мать рода ар-Бахта на стене замка? Вот что:
