Малек усмехнулся, минуя приметную скалу и поднимаясь вверх, к так называемым рыбачьим воротам. Тут его и остановили тогда, дурака мечтательного. Два дородных мужика из городской охраны, кричать и звать на помощь было некого – вот она, помощь, оба при оружии и оба уже здесь, помогают… избавиться от улова. Он осмелился попросить хоть малую денежку – и получил сполна. Долго лежал и всхлипывал, вспоминал свою «монету». И науку охранников, вбиваемую палкой: золотые кархоны не желают селиться в тощих кошелях нищеты, не для них это гнилое местечко… Им требуется соответствующее соседство.
Сегодня на тропе тоже не пусто. Три охранника с важным видом расположились у низкой широкой двери, ведущей в город. Перед ними уже гнул спину пожилой рыбак, показывал улов и вздыхал, наблюдая, как редеет связка. Рыба у него была некрупная, но, видимо, служивые только что заступили в дозор.
– Проходи, – наконец дозволил старший. Бросил медную бляху. – И запомни: к полудню чтобы не было тебя в городе!
Обычное для Синги дело. Не дозволяют в этом городе жить и работать чужакам. За всё требуется вносить плату, так велел управляющий замком выр. Место на ночном рынке стоит, по слухам, пятьдесят кархонов в год – немыслимо дорого! Потому и рынок мал, и торговцы все до единого хитроваты да нечисты на руку. И гнилью на том рынке попахивает. Да так изрядно, что порой становится сложно хвалить свежесть товара.
Малёк ещё сильнее ссутулился и настороженно, бочком, сунулся к двери. Новая привычка требовала освободить правую руку: так Ларна учил, и учил толково. Пусть Малёк не сильно вырос за минувшее время, но окреп и в плечах чуть раздался, избыл худобу недокормыша… одного-то из трех жирных охранников всяко может успокоить. Беспечные они, службы не знают и воинское дело давно забросили, предпочитая иное – мелкое воровство… Только надо всё делать наоборот. Правую руку занять связкой и вспомнить о своей горькой сиротской беспомощности.
– Экий уловистый огрызок, – похвалил Малька один из охранников, деловито снимая со связки двух жирных окуней. – Чё там ещё, ну ка? Селедка, селедка… Тощая она, вот и тащи её…
Довольный своим остроумием охранник отвесил подзатыльник нищему угрюмому пацаненку, кинул на мостовую медную бляху и отвернулся, ожидая новых рыбаков. Малёк нагнулся, подобрал бляху и побрёл по улице, волоча ноги и жалобно шмыгая носом. Обобрали его улов вполне надёжно, сразу снизив цену втрое. За первым же поворотом грязной улочки Малёк сел у стены и стал ждать. На рынок попасть он не стремился: есть и иные способы сбыть рыбу, дающие надежду получить в обмен не деньги, а куда большую ценность – новости. Довольно скоро по улице к воротам прошёл недокормыш с большой пустой корзиной. Как обычно, направляется к охране, за отнятой у нищих рыбой, – довольно отметил Малек.
– Из какого трактира? – окликнул он посыльного.
– «Серебряный осьминог», – отозвался тот, остановившись.
– Мою селедку там примут за два старых арха, всю? – понадеялся Малек, снижая цену и припоминая, что трактир богат и находится в верхнем городе.
Пацан окинул взглядом связку и кивнул. Обычное дело: уговориться о продаже мимо дельцов ночного рынка. Получается, тощий уже не посыльный – а посредник, важный человек. Рыбу сдаст за три арха, а то и дороже. Разницу в карман… Так люди и учатся выживать в городе. Так и привыкают гниль считать правдой, без неё ведь не прожить. Малёк усмехнулся, снова сел на корточки у стены. Его посредник побежал к охране – слышно, как загрузили корзину, как отвесили очередной подзатыльник. Обратно пацан явился согнутый втрое, Малёк тотчас услужливо подставил свое плечо под груз.
– Всем по шее дают, – пожаловался он на охрану.
– Лютуют, – отозвался посыльный. – Выры шибко злы уже который день. Того и гляди, велят все ворота закрыть. Северный тракт уже перекрыли.
– Знамо дело, – презрительно фыркнул Малек и повел рукой, показывая, что новость несвежая, как рыба на дневном базаре.
– А что приезжих выров людская охрана стережёт, тоже слышал? – выдал посыльный более свежую новость. – Мыслимое ли дело! В нашем «Осьминоге» цельный зал для них, отдельный. Там ныне слухачи сидят и достойным арам при них приходится есть. Черную таггу, запрещённую, даже ночные дельцы всю попрятали, за неё трактирщикам сразу в порт дорога, на тантовые причалы. – Парнишка перешел на шепот: – Кланд опасается какого-то заговора. Своего, вырского!
– Да ну! – поразился Малёк, – разве такие бывают? Сколь живу…
– Ты меня на год, может, помладше, – презрительно хмыкнул посыльный. – И сколь ещё проживёшь, как последние ворота закроют – неизвестно. Потому завтра всех с отмели погонят. Крепко погонят, я сам слыхал. И тогда конец рыбалке. Или у тебя лодка есть?
Малек поскучнел и задумался. Некоторое время брёл молча, изучая скользкую грязную мостовую. Для оборванца, живущего рыбалкой, новость звучала сокрушительно страшно. И требовала соответствующего уныния, которое Малёк и изобразил.
