Женщина удобно уселась на пороге и потёрла поясницу. Жаловаться и обличать ей нравилось, тем более, Малёк не мешал и тёр пол, усердствуя во всю. Приятно поучать безответного работника: собственная правота делается несомненна и неоспорима. Трактирщица прихватила обеими руками края передника и стала помахивать им, нагоняя прохладу на лицо. Иногда она чуть морщилась: пахло из подвального коридора и правда – неважно. Наверняка вонь наводила на мысли о выре во втором гроте, закрытом наглухо уже который день.
– Таггу перелил в бутыли? – припомнила трактирщица важное. – Молчишь! Ясное дело, и ты лодырь… Где людей искать, кругом одни сволочи да гниль. Бляху даром дала, два арха серебром прибавила, лодку одалживаю, уму учу, за такое-то дело ты и вовсе золотом приплачивать мне должен…
– Серебра мы пока и не видели, а ум у нас и свой крепок, – тихо выговорил Малёк. Бросил тряпку и сердито глянул на свою благодетельницу. – Если привезу вечером трех «монет», сразу за них деньги получу?
– Договор на два дня, – резко вскинулась женщина на ноги и уперла руки в бока. – Ох, и жулик ты! Я сразу заподозрила: или шею себе свернешь, или трактир сам откроешь. Но всё же первое вернее. Ладно, кончили шутки шутить. Привези трех «монет», да змей с пяток, да красных окуней хоть дюжину. И во второй день не хуже расстарайся. Вот тогда, только тогда, слышал, лодка – твоя. Пергамент справлю у племянника на рыбный торг в порту и выход в ближние воды, половину с того торга, ясное дело, мне… И две десятины племяннику.
Малёк открыл рот, чтобы возмутиться – так и шаары не грабят! Но наглая тетка уже ушла, оставив за собой последнее слово. Пришлось бормотать ответ себе под нос, переливая таггу, задыхаясь от её ни с чем не сравнимого запаха. И думать: сильно же изменился город, стоило ему, Мальку, вырасти да плечи расправить. В два дня он может добиться того, к чему порой люди идут годами. Лодка, договор и полезное знакомство… Правда, надо ещё добыть «монету», что почти невозможно для всякого рыбака, если тот рыбак не выр. И надо успеть сбежать прежде, как из нужного человека ты превратишься в законную добычу охраны. Малёк усмехнулся. В готовность трактирщицы отдать лодку и заплатить деньги он не верил ни на миг… Впрочем, вымыться во дворе позволила и даже завтрак выдала, какой подобает работнику – кашу, щедро заправленную прогорклым маслом, в котором всю ночь шипела на сковороде рыба. Зорко присмотрелась, как очищает миску. Хмыкнула, насмешливо и громко уточнила: жадно, споро, так лодыри не едят. Годен в обслугу… Малёк поклонился, вымыл миску и поставил на скамью. Глянул на солнышко, уже выглянувшее из-за высоких крыш. И пошёл за Лонком, смотреть выдаваемую на время лодку. Само собой, старую, чуть подтекающую по швам. Но легкую и вёрткую, с удобными веслами. На носу была привязана особым узлом крупная медная бляха, концы верёвки скреплены сургучным комком с оттиском личной печати главы городской охраны. Малёк гордо выпрямился в лодке, чувствуя себя – капитаном… Лонк насмешливо глянул с берега канала.
– До заката не вернёшься с рыбой, тётка всех выров города по следу пустит, – пообещал он. – Она может. А без «монет» вернешься, шкуру тебе со спины счистит, как рыбью чешую.
– Спасибо за напутствие, брэми, – вроде бы всерьез поклонился Малёк и оттолкнулся веслом от берега.
Лонк за спиной посопел, пытаясь сообразить: льстят ему или все же издеваются столь хитро? Ушёл, так и не добавив новых слов к сказанному. Малёк же стал споро спускаться по каналам, остерегаясь узостей и забирая в слияниях рукавов правее, к торговой части порта. Трижды он миновал заставы, и всякий раз охранники проверяли бляху и печать, в полголоса ругались, но решётку опускали, давая проход лодочке.
В порту незнакомому рыбаку велели двигаться вдоль причалов, не отходя и на сажень от берега. И в сторону галер даже не глядеть! Малёк исправно кивал, кланялся и исполнял. Солнце взобралось уже совсем близко к зениту, когда он покинул гавань. Бросил веревку в воду, обозначая себя – и стал грести к удобным южным скалам, где рыбы, по слухам, всегда много. Но лодки туда мимо порта не пропускают…
Верёвка скоро натянулась, подхваченная кем-то незримым под поверхностью, лодка пошла быстрее, и Мальку осталось лишь делать вид, что он гребет, едва смачивая кромки весел в воде. Когда лодка окончательно потерялась в лабиринте скал, на нос выбрался Хол, гордо уселся, усом указывая курс.
– И как ты здесь не путаешься? – искренне восхитился Малёк.
– Все помню! – отозвался лоцман. – Я такой… Шрома провёл. Теперь тебя веду.
– А где он?
Хол указал вторым усом вниз. Вороненый панцирь немедленно всплыл огромным пузырем. Глаза поднялись и весело блеснули, изучая лодку и её капитана.
– Цел? Вот уж я рад, да! – пророкотал огромный выр. – Хороши наши дела. Хол слушал разговоры и стук возле трех трактиров и на набережной. У галер тоже. Будут бои. Завтра в ночь, на острове. Он говорит, всего-то один тут годный остров. Главное вызнал. Ловок, да.
– И мне ар Траг сказал то же самое, – согласился Малек.
