Топор Ларны полностью

Шром чуть успокоился и побежал следом за Ютой в главный зал. Все уже лежали и сидели привычным кругом, определившимся за последние дни. Ларна лениво точил топор у восточного окна и порой поглядывал в подзорную трубу, изучая скалистый берег. Малёк не сидел на месте. То и дело проверял, точно ли по порядку разложены пергаменты с переводами текстов. Сорг лежал поодаль у окна и страдал над отчетами новых шааров, удручающе подробными, ничуть не лживыми… и подозрительно похожими на доносы.

– Могу начинать? – предположил Шрон. – Это недлинная история. Я приведу только выборку наиболее достоверных отрывков текстов. Малёк, готов?

– Дядька, да я всегда, – отозвался мальчик и сердито повел плечом.

Без Хола он чувствовал себя неуютно. Маленький выр был и другом, и источником сведений о море, где он прежде пропадал месяцами, никому в замке не нужный. А еще за Хола болела душа: как он там, один, на чужой галере, среди незнакомых людей и выров? Малек плотнее натянул куртку, словно без приятеля плечу прохладно. Положил на подставку пергамент, пояснил: книга из относительно новых, написана шестьсот сорок лет назад, на поверхности.

«Первым обманом люди запятнали себя вот как. Человек, назвавшийся мудрецом равным арам, предложил нам, вырам рода ар-Лим, союз. Он пообещал золото для книг и порошки для лечения. В обмен лжец требовал несравненный глубинный жемчуг. Сказанное просил хранить в тайне, ссылаясь на законы своего князя. Поклялся полной клятвой глубин. Однако, получив меру жемчуга, он вместо лекарства дал яд. И мы, семья ар-Лим, надолго утратили покой, разыскивая отравленных и погибших братьев. Позже узнали тайное, и тогда оплатили счет. Все мальки бухты врага были раздавлены. Ибо нельзя дозволить бесчестию плодиться».

Шрон задумчиво шевельнул усами. Малек убрал пергамент и извлек следующий.

– Нет смысла читать дальше, вина обеих сторон явная, полагаю. Явная, вполне даже так. Люди проявили жадность. Выры не учли людского способа жизни. Они отомстили совершенно другим, ни в чем не виновным. Они полагали, что бухта определяет принадлежность к семье. Опрометчиво, достойно порицания. Куда смотрели мудрецы? Так я подумал, и стал искать ответ. Понял неприятное: уже тогда наши мудрецы не уважали людей, ничуть не уважали. Глубже нырну в их помыслы: зависть легла там первой гнилью. Мы желали получать лекарство суши без условий, мы мечтали о достижениях людей – стали, дальнозорких стеклах и многом ином. Ох-хо, и о славе, полагаю. Прежде, до начала общения народов, мудрым вырам не воздавали почестей. Только варсе, только ему. Рожденному трижды и несравненному. Чудотворцу и мудрецу.

Шрон благоговейно расправил усы. Провел ими по новому пергаменту и начал чтение.

«Во время оное не было мира на побережье. Люди, эти мягкотелые глупцы, словно сошли с ума. Они утверждали, что гибель недоросших следует считать грехом превыше смерти даже выра второго возраста. Они жаждали мести и убивали выров, изощряясь в причинении смерти. Игломёты ныне находят самую малую щель в панцире и питают её ядом. Топоры и пики создаются из безупречной стали, порой превосходящей прочность наших панцирей. Коварство людей не знает границ. Они во имя мести нарушают слово и предают клятвы. Утратив многих и скорбя, мудрецы огласили большие состязания, постановов избрать кланда. Если люди возжелали войны, они получат желаемое, народ выров умеет отвечать на вызов».

Шрон молча проглядел несколько строк, пропустил еще и еще. Его тонкий многосуставный палец лег на нужные слова и подчеркнул их.