– Пока что не случилось никакого «вот», – Ким обнял сестру за плечи и погладил по голове. – Пока всё осталось по-старому. Сколь пройдет лет, покуда изнаночная нитка ослабнет, да шитье распадётся, не ведаю. Может, целиком наша жизнь, а может, и того дольше. Опять же: не всё шитье состарится. Только труд одного вышивальщика.
– Тинка, ты выпорола кланда с канвы! – хлопнула себя по коленям Марница, упала на спину и захохотала снова, даже ногами задрыгала. – Кланда! По мне, пусть хоть сколько мир не прост, этого гнильца не жаль! И близнюков его, всю породу гнилую! Ха! Кто производит тант? Кланд. Кто не дает лекарям договоры на морские травы и тем поощряет мор у людей? Снова кланд. Кто не запретил к продаже больную птицу и даже сам велел везти её туда, где пока нет болезни? Кланд!
Марница села, отдышалась, и улыбнулась Тингали. Напоказ, глубоко, поклонилась.
– Выпорола его? С корнем вырвала? И спасибочки тебе, и спи спокойно, сопи в две дырочки! Он хоть и не обучен шить, нынешний, а только людей с канвы ох, как люто жаждет выпороть. Многовато нас… Я при батюшке шааре сколько лет живу, знаю тайные указы. Хорош урожай? Отнять! Детки народились здоровые? Отцов в порт и на тант, нельзя более двух мужиков в доме оставлять. Даже если один – старик, а второй младенец. Всяко я тому пыталась мешать, а меня вот – тоже выпороли с канвы, отдали выродёру в заказ. Горнива вымирает. Вот север Рафтов живёт, да и Ласма вполне сыта была до недавних пор. Может, теперешние выры там – не злодеи.
Марница выдохлась, замолчала. Виновато дернула плечом, признавая вспышку злости недостойной. Повернулась к костру и принялась помешивать жидкое варево из грибов и расплющенного зерна. Тинка жалобно глянула на брата. Тот подмигнул, улыбнулся.
– Выслушала умного человека? Успокоилась? Так и надо, так и верно. Не последний день шьёшь, а кто не ошибается, тот без ума родился, слепым да ленивым: не делает он ничего и дел своих не оценивает. Нам, Тинка, всё одно: быть хорошими да добрыми перед каждым не получится. И пороть придётся ещё – сказать страшно, сколько. Без душевной боли не выходит ни шитье, ни порка.
– Я подумаю да запомню, вопросы в лукошко наберу и к деду Сомре схожу, – вздохнула Тингали. – Он по чести ответит, с мудростью. Так будет правильно. Ким, а выров ты точно рисуешь из дыма? Или придумку выплетаешь?
– Точно.
– Красивые они. Я прежде их и не видывала. Думала: страшные и вовсе уроды. Гнилец – слово гадкое, так зовут негодных. Они не таковы. Ну, по виду, по стати… пожалуй, прав ты, как всегда, Кимочка. Нет в них заведомой злости. А я-то порола со спокойной душой, как за вырами закрепила вину в плетении белых ниток. Поостерегусь впредь судить сразу да споро.
Марница стукнула ложкой по краю котелка, весело отмечая готовность варева. Поужинали не особо сытно, но без прежней мрачности, накопившейся за день молчания. Марница выдала Киму и Тингали пергаменты и пояснила, как следует себя называть и какую причину похода в Хорту указывать. Кого звать брэми, кому кланяться. Весь следующий день упрямо втолковывала правила жизни, спешила и приметно беспокоилась. Вот-вот людные места пойдут, а лесные её знакомцы своей дикостью на беду прямо нарываются! Слугу шаара не враз отличат от самого шаара, и хуже – перепутают с его же рабом… Хорошо хоть, вовремя сообразила: до города проверить, что из законов писаных и неписаных знает Ким, такой мудрый и ловкий. А ничего! Историю выров может изложить, сказку любую выплести, но самого простого, недорослю вбитого со страхом и подзатыльниками – не понимает.
Малая тропа вилась, прыгала по холмам, пряталась в низинках. Деревни то казали солому крыш, то задергивали занавеси зелени и прятались от чужих глаз. Первый трактир, второй, третий… Пустые не в сезон, гостеприимные, деревенские, где всякому дальнему путнику рады, спину гнут и «брэми» шепчут. Только ненадолго это! Вон и главный тракт, жила крупная, силовая – от самого севера, от золотых рудников ар-Рафтов, тянется он до столицы Усени. Пыль на нём никогда не оседает, путники не переводятся.
– Сегодня ночуем в гнилом месте, – сухо и холодно отметила Марница. – Иного нет на пути. До ворот Хотры тянуть – ночь под стеной сидеть, охранников вводить в искушение. Вдруг да страф гнильцам глянется? Или вон – Тинка наша… Негоже. Значит, нет нам иного пути, кроме как в «Рыбий хвост». Тинка! Бестолочь ты глазастая, я кому говорю?
– Маря, не кипи, я слушаю. Всё слушаю и во всём обещаю накрепко слушаться.
– В комнату первым же делом – шасть! Сиди там, словно и нет тебя. Дверь заложи и сиди. Это ясно? Добрые люди воды попросили – а не давай, нет тут добрых людей. Угостить посулили…
– Я поняла. Нет меня.
Марница выдохнула сквозь зубы и ссутулилась. Глянула на Кима почти жалобно.
