Три дня спустя, когда тщетность ожидания сделалась окончательно ясна, примчался на загнанном страфе знакомый курьер. Сказал: на отмель близ его родных мест выбросило штормом раненого выра, отправленного курьером в замок. Тот плох, хотя его по мере сил и разумения лечат рыбаки. Передать велел срочно: северный порт пытались сжечь люди шаара. На то был приказ кланда, если верить допрошенным чужакам… Сейчас в Тагриме творится невесть что. Выры из верных роду ар-Рафт в бешенстве, ведь порт, по сути, на границе их земель и земель ар-Бахта. Разжигать там мятежи никому не дозволено, даже кланду. Все команды галер сошли на берег. Порт закрыт. Пока к полному покою город не приведут, не выйдут в море. А получится это нескоро, шаар нанял выродёров и дело не обошлось без крови, один из выров-капитанов при смерти.
– А лоцман? – побледнел Малек. – Такой некрупный, ты видел его, мой Хол… О нем ничего не велено передать?
Курьер благодарно принял настой трав из рук Малька. Сел, ссутулился и виновато покачал головой. Горестно глянул на своего страфа, шатающегося и загнанного, понуро стоящего поодаль, на отмели, куда он смог довезти седока. Страф норовил нагнуться и напиться воды – пусть и соленой. Выр из числа стражей сердито задирал повод. Страф шипел, угрожая – но сил для боя и самой злости в нем не осталось…
– Лоцман Хол? Помню его, славный малыш. Он, значит, в Тагриме? Чего не знаю, того не знаю, не было о нем сказано ни слова, прости. Если надо, я поеду обратно и всё выясню. Только не обессудь, мой страф еле жив. На таком до Тагрима добираться – шагом ползти, это две недели, пожалуй.
– В ближнем стойле смени на свежего, – велел Шром, отдавал курьеру знак для получения подменного страфа. Указал рукой на пергамент с печатью, принесенный Ютой. – Вот тебе сообщение для выров Тагрима. От Юты-ар-Рафта оно, от брата их. Передай, но лишней лихости не учиняй, да. Выродёры кландовы, они не в меньшей мере – людодавы, им без разницы, чью жизнь загубить. Гнильцы! Берегись и будь осмотрителен.
Курьер кивнул, принял сумку с письмом и принюхался невольно, отмечая заботу Малька, снабдившего утомленного гонца припасом из свежезакопченой рыбки.
Страхи да сомнения – они вроде воды дождевой. Дождя уж нет, а сырость донимает, мурашки по спине гонит… А иногда вроде как засуха приключится с тобой: хоть что делай, а боязни нет.
Вон как недавно: учинила я немыслимое дело, пук нитей срезала, тропу выпрямила, да лес подновила. Одним махом! И ни единая жилочка в душе не дрогнула. Словно так и надо, только так, и никак иначе. Полный день ходила я светлая да легкая, ноги сами носили, песни петь хотелось. А после хлынули в мою душу дожди сомнений. Болото там напрудили. Здоровенное болото…
Доброе ли дело – нитки пороть?
Вот тяну я из своей души выстраданное, в нить вью, да этой нитью и шью. Коли ошиблась, за свою ошибку сама и отвечу, закон Безвременного леса со всякой вышивальщицы спросит, будь она хоть три раза дедушке Сомре любимая внучка. Потому мне не страшно было штопать да шить! Вроде – надо мной рука его, и, коли я права, она погладит по голове теплом солнечного света – молодец. Строгий дед царапнет холодом сердце, в срок обозначая ошибку, укоряя… Но пороть чужие нитки – дело иное. Я же вроде как режу чужую душу! Ладно хоть, знаю: старые нитки, нет на свете тех, кто шил ими. Знаю… А только выры – они не люди. Есть в них иное устроение жизни, не нашего ума, не нашего склада. Ночью я крепко спала, тогда и пришло понимание. И хлынул страх! У выров род в ответе за каждого. Род не умирает, он жив и ныне. А ну, как я подрезала его под корень? А ну, как я иные дела и саму судьбу потомков тех, кто шил по неопытности белыми нитками, поставила под сомнение?
Бывает так. Узел плотно затянут на канве. Его не подцепить, не попортив канву и не порвав нитку. Порвётся она и нырь – в канву, и далече убежит. Повиснет там, путаясь и путая, изнанку создавая работе.
Что с такой напастью делать? Идти да смотреть на неё! Это самое меньшее, в чем мой долг состоит теперь. Я так и сказала Кимочке. Он сперва отмахнулся: лес зеленый да живой ему в радость. А потом задумался. Вдвоем мы полный день молчали, Марницу до кипения доводили. Заботливая она. Ругается, злость напоказ выводит – а сама-то чуть не плачет. Жалко ей нас, много в ней доброты. Только потаённой, не готовой явиться напоказ.
К ночи Кимочка сказал: права я, нельзя изнанку без проверки оставлять. Пороть следует с умом и бережно. Мы вместе ещё раз учинили осмотр канвы. Нашли след той нитки, что сбежала от меня. Тонкий след. Вроде блеска сухой паутинки.
