– Эк ты хватанула, – поразилась Марница. – Не для людей это дело, а для Пряхи одной, всему миру устроительницы. Мы только рвать горазды, мы же вроде детей малых… И по большей части – без жалости рвём, без разумения. Однако ж и мне стыдно назвать гнильцом этого малыша. До чего выродеры дошли! Заказы на младенцев принимают… Их бы самих заказать.
Ким сцедил последнюю порцию слюны пополам с травой. Отнял у Тингали котелок, напился досыта. Отдышался, огляделся. Посидел с прикрытыми глазами.
– А я как раз заказал, – тихо выговорил он. – Мешок-то подменил… Что бы они ни наплели, им не поверят. Посредник и без того мужик злой, а уж как его осы покусают, он и спрашивать не станет.
– Ничего себе, сказочка, – рассмеялась Марница. – Лучшая из твоих, на мой вкус. Потому как мертвый выродёр – большое благо. Гнильцы они. Для них нет уже ничего настоящего в мире.
– Опять ты судишь всех сразу, – устало отметил Ким. Поймал руку сестры. – Тинка, ты уж посиди с ним. Поливай, воды не жалей. Если хоть покажется, что шевельнулся – буди. Мне отдохнуть надо, измаялся я с лечением. Управишься одна?
– Кимочка, я от него ни на шаг.
Марница мигом раскатала плащ и молча помогла Киму улечься, сама же ушла на край поляны, неотступно сопровождаемая страфами. Оба явно были из стойл, выращены в строгости, свободы никогда не знали, к общению и вниманию не привыкли, леса так вовсе – побаивались. Чужой он, дикий, непонятный курьерской рабочей птице… Клык явился из мрака, темнее ночи и важнее кланда. Бросил ничтожным неумехам-собратьям пару кусков мяса – как подаяние. Оттёр соперников от хозяйки и замер, выслушивая похвалы. Лег, распушил крылья, готовясь греть Марницу, устраивающуюся спать.
– Ты за этим, за малышом, точно присмотришь? – зевнула Марница.
– Да, – угрюмо выдохнула Тингали. Вскинулась и строго велела: – Скажи иначе! Ты его мертвым в мыслях назвала. Я слышу!
– Пахнет он, как будто вчера ещё издох… Но я желаю ему здоровья, – нехотя и чуть виновато сообщила Марница, накрылась курткой. – Честно. Он такой жалкий, что плохого и подумать нельзя.
– Он хороший, – уверенно согласилась Тингали. Погладила пальцами панцирь и попыталась расправить ус. – Он справится, его Кимочка лечил, себя не щадил.
Утром Ким проснулся поздно, солнышко уже обвело золотом верхние иглы сосновых крон, и казалось: каждая годится для работы наилучшей вышивальщицы. Шелестят, поблескивают, канву неба чешут, пух тончайших облаков выбирают да в ровные нити выкладывают, чтоб розовым да золотым тоном покрасить… Так светло да радостно, а только нет покоя – Тинка носом шмыгает, не унимается. Пришлось вставать без промедления.
Беда, само собой, была всё та же. Выр за ночь сделался серым, темные жилы сосудов внятной сетью узора проступили под слабым панцирем. Тело выглядело вздувшимся, совсем неживым. Тинка плакала и поливала выра водой вперемежку со слезами, не в силах помочь чем-то ещё. Подняла голову – ореховые глаза все в красных прожилках, нос распух, губы искусаны. Дрожащей рукой показала на панцирь. Ким сел, глянул. И улыбнулся.
– Отстает, да. Но это не плохо. Просто он линяет. Отравили его сильно, и тем ускорили смену панциря. Даже, пожалуй, придётся ему месяц-другой голышом побегать, как у выров называется – мягкотелым.
– То есть… жить будет? – Тинка не поверила в услышанное.
– Сосуды у него выделились, потемнели, – показал Ким. – Хороший знак. Выры на людей мало похожи. Они могут в эдакую спячку впадать… полезную. Интересный малыш. Наёмники его травили, меры в ядах не зная, а он всё за жизнь цепляется. – Ким отошел к краю поляны и присел возле кучи подсохших водорослей, выброшенных вчера из мешка. Принюхался, брезгливо выбрал одну бурую ленту, пожевал и сплюнул. – Яды травянистые я все понимаю, здесь три их. И ещё каменный, из особой соли. Делалось без ума, на взрослого выра. Чтобы паралич его разбил… и чтобы боль донимала, даже и тогда, без сознания. Чтоб сразу и сох, и гнил. Гадкие людишки эти наемники… были.
– Вот-вот, – кивнула Тинка. – Хорошо сказал: были! Не жаль таких.
– В длину он мал, клешни ничтожные, но живучесть у него огромная, – улыбнулся Ким. Задумчиво подергал себя за отросшие кудри, падающие на лоб до глаз. – Хорошо, если весь панцирь сбросит. Можно его подкормить, чем следует, рост ускорить. С гнусного дела пользу получить для малыша. А жить он будет, не сомневайся. Дай-ка гляну, не помочь ли ему спинную пластину сбросить. Пожалуй, душит она малыша. Таннской солью пропиталась и попортилась, засохла и стянулась, не желает лопаться, тормозит линьку.
