В последние месяцы его жизни я стала часто бывать у них дома, у них – это у него и у его жены – Татьяны Львовны. Она помогала мне в переводе статьи для зарубежного журнала. Феликс Владимирович и Татьяна Львовна – это было удивительное содружество двух высоко одухотворенных людей. Ф. В. был уже тяжело болен, из дома не выходил и по квартире передвигался с трудом, но по-прежнему интенсивно работал. Он стал «Человеком из Интернета». Татьяна Львовна, сама не очень-то здоровая, безропотно ухаживала за ним. Она ездила в свой Институт на работу, ходила в магазин, варила, стирала, убирала. И все это с улыбкой, со смехом, с шуточками, параллельно обсуждая последние новости, общественные, научные и прочие, читая ему свои новые стихи и т. д. и т. п.
Такие люди, как Владимир Юрьевич Крылов и Феликс Владимирович Широков, украшают мир, являются двигателями развития цивилизации. Когда эти люди уходят, очень печально.
В заключение, что хотелось бы подчеркнуть. В последнее время мне приходилось бывать на семинарах, которые организует К. В. Анохин. Доклады делают очень умные люди. Они приводят множество иллюстраций с применением современной техники презентации научных материалов. Все выглядит очень научно и солидно. А вот на мои вопросы относительно нейрофизиологического обеспечения тормозных процессов в ЦНС они отвечают невразумительно. Когда появляются тормозные интернейроны в процессе эволюции – неизвестно. При шизофрении резко ослаблены процессы торможения, и генетически обусловленные и вырабатываемые при обучении. Изучаются ли эти процессы также детально, как участие дофамина в дезорганизации мыслительных процессов у шизофреников? Да нет, трудно выполнимо…
О том, что число исследователей внутреннего торможения во всем мире можно пересчитать по пальцам, я уже и не говорю. Зачем нужны сведения о торможении неадекватного поведения современному обществу с его безудержным потребительски-гедоническим отношением к жизни? Неприятное умозаключение, читатель? А я действую по «Семнадцати мгновениям весны»: запоминается то, что произнесено в последнюю очередь. А вдруг, если Вы – настоящий специалист, нейрофизиолог или нейрохимик, я создам для Вас побудительный стимул включить в сферу своих интересов важнейшую тему психофизиологии – механизмы торможения поведения…
В заключение моего существенно затянутого повествования хочется подвести итог – результат «Ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» на тему: каким мне представляется храм науки.
Это высокое белое сияющее здание, по форме сходное с Московским Государственным Университетом. Здание имеет странное свойство. С одной стороны – это само совершенство, а с другой – оно постоянно строится. В строении этого здания нет ничего постоянного. Оно все в динамике. Вновь возникшая часть его часто меняет весь его облик, либо мгновенно, либо очень замедленно. Стены здания прозрачны для знающих и темны для еще невежественных. Линии здания, вертикальные – прямые, как по отвесу, горизонтальные – прямые как по линейке. У здания множество входов и в основании, и на всех его уровнях. Первые этажи – массивные, основательные, даже громоздкие. А дальше его силуэт все выше, тоньше. Верхние этажи – странное сочетание невесомости и прочности. Внутри здание имеет чудесное свойство. Каждый его этаж не имеет границ, может расширяться и удлиняться до бесконечности. На каждом этаже множество комнат. В комнатах – двери, двери, двери. Эти двери ведут в разные стороны. Некоторые пути заканчиваются тупиками. Другие идут в бесконечность, имея множество ответвлений. Все это здание наполняют люди, спокойные, сосредоточенные, по существу своему педантичные, сухие, но очень добрые. Злых, недоброжелательных людей в здании науки нет. Оно их отторгает. В процессе строительства здания такие люди исчезают так, словно их никогда и не было. Интересно, что здание науки в целом – плод коллективного разума. Но каждая самая маленькая деталь имеет своего автора. В основе любой идеи лежит чья-то личная догадка, чье-то озарение. Потом, если это озарение важно для дальнейшего развития науки, его подхватывают, развивают, обосновывают, к сожалению, часто забывая о первоисточнике, что нехорошо.