В палате, кроме него, лежали ещё трое больных, в том числе старичок Ефимович, инженер с какого-то завода Анвар и молодой парень из рабочей среды Максим, который не мог молчать и постоянно изъявлял желание с кем-то общаться. С соседями по палате найти общий язык у него не выходило, так как никто из них не хотел поддерживать разговор, напичканный матерной терминологией; он искал собеседников в других палатах, но и это у него слабо получалось. Доходило до того, что он просто сидел на кровати и что-то бормотал в режиме монолога, надеясь, что кто-то его слышит. Это раздражало других, но на разжигание конфликта никто не шёл. Когда этот Максим проходил мимо, у Виктора возникало неприятное ощущение тянущегося за ним какого-то сгустка энергетического шлейфа с чередованием тёплых и холодных промежутков, что наводило на мысль о наличии у этого парня сильного воспалительного процесса. Через два дня лечащий врач привела к Максиму каких-то двух врачей более высокого уровня, после чего стало известно, что его переводят в онкологическое отделение. Когда в сопровождении медсестры Максим ушёл, Ефимович бросил реплику, что обилие матерной ругани до добра не доводит и неслучайно у этого парня в молодом возрасте возникло такое заболевание с малыми шансами на излечение. На освободившееся место положили человека лет сорока, сообщившего о себе, что он работает учителем литературы в средней школе и зовут его Павел Романович.
Во второй половине каждого дня к больным приходили их жёны, дети или другие родственники, приносившие им кое-что из еды. Виктор никого не ждал, да и больничного питания ему было достаточно. Кроме того, внизу работал буфет, где можно было что-то купить при возникновении чувства голода. Однако где-то на пятый день его пребывания в больнице ближе к вечеру Виктор лежал на кровати и неожиданно увидел в дверях палаты самого начальника автоуправления. Митрофан Владимирович поинтересовался его самочувствием и, поскольку в палате было много посетителей, предложил выйти в коридор, где вдоль стены стоял ряд стульев, на которых можно было расположиться.
– Виктор Константинович, я сожалею, что заварил эту кашу, и, может, от этого ты сейчас здесь, но я вынужден сообщить, что в комиссии обкома твоя кандидатура не прошла. Там оказался один член, который заявил, что знает тебя со студенческих лет, и дал тебе не очень лестную характеристику.
– Кислов Игорь Ильич?
– Да, кажется, так. Он доложил, что твоя мама происходит из семьи крестьян-кулаков, переселённых на север в 1929 году, и ещё что-то.
– Шрам на лбу после моего удара камнем не показывал?
– Показывал, только его там на смех подняли и посоветовали не сводить личные счёты.
– Не звучало там, что отец моей матери, мой дед, был расстрелян в 1937 году при сталинских репрессиях и после реабилитирован?
– Звучало, сам понимаешь – это партия.
– КПСС – это кампания против Сахарова и Солженицына и им подобных, я знаю.
– Никому только не говори это, сейчас не то время. Многие через такое прошли, но пока лучше промолчать, всем нам.
– Это понятно, только здесь меня такой поворот, знаете, даже радует. За эти дни я много подумал и никак не мог представить себя в той должности. Не моё это. Мне пока лучше поработать на прежнем месте, если позволите, а дальше там видно будет.
– За это не беспокойся, там всё без изменений, а сейчас у меня для тебя есть ещё одна новость – на сей раз, надеюсь, обрадуешься. В профкоме для тебя на август путёвку выделили в санаторий, где-то на Северном Кавказе. Поезжай туда, закрепи лечение, женщин там найдёшь, чтоб здоровье ещё лучше поправить.
– Спасибо, я и так уже лучше себя чувствую.