Нет, Пауль-Генрих Бреннер, вопреки предположениям полковника Овчарова, не только никуда не побежал, но даже и отказываться от того, что именно он и есть Павел Григорьевич Бреннер, главный инженер спецучастка завода «Гидроприбор», не собирался. По крайней мере, пока. В смрадном сумраке столыпинского вагона он остался один, если не считать скулящего где-то в противоположном углу огромного мужика откровенно уголовной наружности, словно с него малевали плакат в отделении милиции: «Стыдно?»
Всю дорогу этот «стыдливый» маргинал третировал «сраную интеллигенцию», а теперь катался по свалявшейся, кисло-вонючей соломе, лелея обрубок ноги, из которого уже перестала пульсирующим фонтанчиком бить алая артериальная кровь. И Павлу Григорьевичу даже казалось, что он то и дело ловит молящий взгляд безумно-расширенных глаз, хоть он и отворачивался от него всё время и закрывал ладонями уши, чтобы не слышать этот, неожиданно тонкий для огромной туши, звериный вой. Тем не менее слышал и этот нечеловеческий вой, и снижающийся в тональности до раздирающего кишки рёва вой самолётов, и секущий свист бомб, триумфально оканчивающийся гулким ударом. Не хотел, но видел молящий взгляд изуродованного уголовника, и видел дымные от пыли золотистые просветы в досках, и чёрный шквал земли, пронёсшийся в огромном проломе, куда попрыгали все, кто не остался лежать замертво в кислой соломе после того, как засветились первые рваные дыры в досках. Видел, как после каждого громового толчка вблизи вагона подскакивали тряпочными куклами на полу те, кто остался. И, наконец, в щель между досками, справа, увидел бегущих гуськом конвоиров с закатанными рукавами порыжелых гимнастёрок, с пилотками, сунутыми под ремень, и с какой-то отчаянной весёлостью в испуганных ухмылках, по-настоящему испугавших Бреннера больше, чем стремительная тень «юнкерса», то и дело рябившая на степном сухостое.
Несколько секунд спустя Павел Григорьевич понял, почему. Почему этот «распоясанный» нестроевой вид конвоиров и эти их дурацкие ухмылки заставили закатиться сердце. Один из них вскинул на уровень живота «дегтярёв» – и отнюдь не навстречу вновь набегающей тени «юнкерса», а вослед разбегающимся подконвойным заколотилась деревянная погремушка длинной очереди. К ней присоединилась и пороховая россыпь винтовочных выстрелов. Словно пугливых куропаток, энкавэдэшники принялись выбивать из высокого сухостоя силуэты в серых бушлатах…
И тогда Павел Григорьевич снял свой с номером на груди бушлат и рванул к провалу в дощатой стене вагона – но только в другой, противоположной от конвоиров, стороне. И уже на самом краю железной рамы запнулся и бросил бушлат на скорченную фигурку, так и не добравшуюся до такой желанной, но неожиданной и смертельно опасной воли.
«Что делать? Бежать под осколки бомб и пули конвоиров? – стучало в голове Бреннера. – Или остаться? Может, они не расстреливают тех, кто не бежит?..»
Разрешить эту дилемму Павел Григорьевич так и не успел. Альтовый свист, сопровождавший его панические размышления апокалипсическим аккомпанементом, вдруг оборвался – и в следующую секунду толчок дощатого пола выбросил инженера на закопченную насыпь, во мрак небытия.
