Пришлось изменить курс. Противник явно учуял нас, нащупывал следы. Шли на юго-восток, все службы были начеку. И все-таки уклониться не удалось. То в одном, то в другом месте начали ухать взрывы. Один раздался совсем близко. Отказали некоторые приборы, выбило предохранители и погас свет, К счастью, это были несерьезные повреждения, лампочки вскоре вспыхнули, и лица засветились улыбками.
Поляков нервничал. Мы слишком отклонились от курса, враг не отстает, не оставляет преследования, а надо вовремя прибыть в Севастополь, там ждут боеприпасов.
— Будем прорывать блокаду, — решительно сказал командир. — Противник стремится запереть ворота в бухту, не пропустить подводные лодки с грузом для севастопольцев. Но мы должны любой ценой пройти!
Последние мили нам даются с огромным трудом. Лодка долго петляла, прежде чем ей удалось проникнуть сквозь вражеский заслон. Не хватало воздуха, дышать становилось всё труднее. Губы пересохли, в ушах стоит несмолкающий звон. На что уж инженер Прозуменщиков крепкий как дуб, но и он еле передвигает ноги. А я гляжу на него. словно во сне. Перед глазами плывут желто-оранжевые круги, руки свисают плетьми. Кто-то начал заговариваться, плести всякий вздор. Последние минуты перед всплытием тянутся невыносимо долго. Терпению, кажется, наступает предел. Будто из глубокого подземелья, слышу голос Евгения Петровича:
— Всплываем!..
Ноги отказываются повиноваться, набрякли, отяжелели. Но я буквально ползу наверх. Спасительный, пьянящий морской воздух! Гудят вентиляторы, в отсеки врывается жизнь, люди зашевелились. В боевой рубке собрались курильщики. Оттуда уже доносится смех. Легкие всплески волн говорят о том, что мы уже где-то вблизи бухты, может быть, даже она рядом, Протяни руку — и достанешь до пирса.
И вдруг снова тревога. Появились катера, надо прятаться под воду. На этот раз, однако, обошлось без бомбежки. Лодка входит по фарватеру в минное поле, и катера отступают. В лунном свете показался мыс Фиолент, за ним — погасший Херсонесский маяк. До бухты остаются считанные мили.
— Пробились штыками… — шутит Давид Маркович, Я невольно изумляюсь, глядя на него. Костюм отутюжен, пуговицы сияют, белый подворотничок оттеняет смуглое лицо. — Обвели мы фрица вокруг пальца, — широко улыбается он. — А потому что Черное море — наше море, оно нас бережет…
В Новороссийске плавился на тротуарах асфальт и ноги увязали в черном месиве. Ни ветерка, ни тучки, которая прикрыла бы раскаленное светило. Люди ищут спасительную тень за стенами домов, под ветвями жиденьких акаций, под навесами пустующих киосков, где некогда бойко торговали прохладительными напитками. Сухой раскаленный воздух словно бы трещит на зубах, пронизывает насквозь одежду, слепит глаза.
С чемоданом в руках поднимаюсь на палубу. Там, внизу, тридцать восемь, здесь, наверное, все пятьдесят по Цельсию. Закончена погрузка. Через час Л-4 отправляется в очередной рейс в Севастополь.
Штурман Быков беззаботно прохаживается по палубе.
Он вахтенный командир и очень сожалеет, что не может искупаться перед отплытием. Командир подлодки многим разрешил такое удовольствие.
— Ну и жара, спасенья нет, — говорит Быков, обмахиваясь пилоткой. — И в прошлом году пекло, но сейчас буквально выжигает… Скорее бы в море, там легче…
На меня он глядит не то с завистью, не то с сожалением. Я покидаю Л-4, переводят на другую.
— Валяйте и вы туда, — кивает Быков в сторону песчаной косы, — Вам-то все равно спешить теперь некуда…
Обида волной захлестывает сердце. «Валяйте»… Вот тебе пожалуйста, как пренебрежительно. Еще бы, я теперь «не их»… А ведь вместе топили врага, вместе задыхались без воздуха. Теперь надо бросать экипаж, друзей, командира, комиссара, с которыми делил и радость и горе! Вот она, судьба военного моряка!
— Ладно, лейтенант, — отрезал я. — Прощайте и не поминайте лихом. Может, еще свидимся…
До пляжа не более километра. Иду кружной дорогой, там можно спрятаться от солнцепека. Обогнул стоянку лодок и катеров, вышел на пригорок. И вдруг что-то заставляет меня резко оглянуться; там, где стояла Л-4, бушевало пламя.
— Пожар!
Купальщики выбирались на берег, кто-то тонким тенором кричал:
— Ребята, полундра! Скорее, скорее!
Бежали по отмели кто в чем, спешили на помощь. Лодка горела, пламя заполнило бухту, грозя переброситься на другие суда. Все разом пришло в движение, подлодки спешно выходили на рейд. А наша Л-4 застряла. Не так-то просто оставить ей пирс, к тому же она начинена ящиками с минами и снарядами…
Когда мы прибыли на место происшествия, лодка уже находилась в трехстах метрах от берега. Пламя все еще буйствовало на палубе, лизало надстройки, чадила тлеющая краска. За борт летели ящики… Но пламя уже убывало. Вскоре пожар загасили совсем, и Л-4 снова причалила к бетонной стенке. Мичмана Перова трудно было узнать. Руки обмотаны обрывками тряпья, лицо закопчено, волосы обгорели.
