Бойцы собрались в полуразрушенном сарае. Все промокли до нитки. Гусев разделил десантников на три группы. Николай Наприенко с группой шел громить комендатуру, Сергей Елькин должен убрать наблюдательный пост, а командир с восемью бойцами двинулся на аэродром.
— После выполнения первой задачи собираемся на шоссе, что ведет к Феодосии, задержим продвижение войск противника, — сказал Гусев.
Сарай опустел, Гусев и Елькин пошли влево, мимо прибрежных строений, Наприенко со своей восьмеркой — к площади, чтобы оттуда выйти в переулок, где стояла комендатура. Ползли по глубокому снегу, минуя сугробы. Приподнявшись на колени, Наприенко увидел примерно в ста метрах силуэт здания. Это и была комендатура. Над крыльцом мигала синяя лампочка, ходил часовой, постукивая сапогами. Тротуар очищен от снега, подметен, но мостовая завалена сугробами, за ними как раз и удобно было переметнуться на противоположную сторону переулка.
Наприенко жестом подозвал старшину Рожецкого.
— Обойти и без шума снять постового!
— Есть без шума…
Рожецкий растаял в темноте.
Близилось утро, а сигналов с аэродрома не было слышно. Ждать становилось невыносимо, промокшая одежда замерзала, тело сводило судорогами. Наконец заговорил пулемет, и Наприенко по стрекоту понял, что это свой.
Бойцы перемахнули через каменную ограду, бросились в помещение. Двери в коридор были открыты, из комнаты несло винным перегаром. Десантники перерезали связь, разбили моторы автомашин и мотоциклов. В считанные минуты, без единого выстрела комендатура перестала существовать.
Наприенко выбрасывал из угла сумки с патронами. Десантники забирали с собой все, что могло пригодиться в бою. Притихшими заснеженными улицами они двигались гуськом, нагруженные трофеями. Не доходя До условленного места, группа присела передохнуть, а Наприенко прошел кустарниками дальше. Он трижды свистнул, ему ответили. Две группы уже собрались, ждали третью. Наприенко скверно чувствовал себя, его бил озноб. Командир дал ему из своей фляги спирту, приказал развести в расщелине скалы костер. Хворост не горел, и кто-то плюхнул на него бензину. Люди совали в пламя руки, начали переобуваться, сушить портянки.
Усталость и напряжение валили с ног. Надо было подкрепиться. Открыли консервы, достали мерзлые сухари. Настроение улучшилось. Но Николай Наприенко все еще не мог прийти в себя, его всего трясло.
Пришел Елькин с тремя бойцами. Они минировали дорогу. Гусев приказал им поесть и согреться у костра, но в это время дозорный подал сигнал о появлении гитлеровцев. Костер забросали снегом и по одному, по двое стали продвигаться к дороге. С возвышенности хорошо просматривалось шоссе, петлявшее между редким сосняком. Натужно выли машины, колонна двигалась на подъем.
Неожиданно раздались взрывы. Это сработали мины, заложенные Елькиным. Гусев поднял бойцов в атаку. Удар был настолько стремительным, что враг не успел опомниться. Беспорядочно стреляя, гитлеровцы бежали назад, падали в кюветы, наполненные снегом, скатывались по крутым откосам вниз.
— Хальт, хальт! — неслось вслед убегающим. Гусев швырнул гранату, затем начал стрелять из трофейного пулемета. Старшина Василий Осиевский вырвался далеко вперед, преследуя противника, а когда заметил в овраге зеленые шинели, прыгнул с разгону в снег, укрылся за толстым стволом дерева и стал вести прицельный огонь.
— Бей гадов! — услышал он голос командира. — Где ты, Василь?
— Я здесь! — отозвался Осиевский.
— Давай ко мне!
Иван Егорович собрал бойцов. Колонну вражескую рассеяли, будто ее смело порывом ветра. На дороге лежала перевернутая машина с пушкой на прицепе, человек десять убитых. Подобрали оружие, отдышались. Последним явился Наприенко.
— Согрелся? — спросил Гусев.
— Жарко! — улыбнулся Николай. — Гнался за двумя фрицами, предлагал им «хенде хох». Так что вы думаете? Послали меня к праотцам по-русски… Пришлось с ними по-другому поговорить.
Но не успел он договорить, как над ухом у него просвистела пуля, а вслед за этим грянула короткая автоматная очередь. Гусев обернулся и увидел за лафетом старшину Липая.
— Это еще что за партизанщина! — крикнул Иван Егорович.
— Да он в вас целился, товарищ политрук! — оправдывался Липай, размахивая коротким стволом немецкого автомата. — Слово чести, он стрелял, гад!
Бойцы вытащили из-под орудия щуплого коротышку солдата. По утоптанному снегу тянулась узкая темная полоска крови. Фашиста никто сначала не заметил, очевидно, он был тяжело ранен и не успел уйти. Липай смотрел на него с омерзением.
— Сволочь! Шакал несчастный! Повесить бы его в назидание всем, кто осмелился топтать нашу землю! Чтоб она под вами разверзлась!
Пушку сбросили в овраг, грузовик подожгли, убитых снесли в одно место. Двадцать три десантника рассеяли батальон вражеской пехоты, который направлялся к Феодосии. Но Гусев понимал, что нужно в любую минуту быть готовым к новым боям.
Все возвратились в укрытие, оставив дозорных. Прошло не более получаса, и Грубый просвистал тревогу.
