Гитлеровцы шли в полный рост, растянувшись цепью и ведя огонь на ходу. Орали, свистели, улюлюкали. В крике и беспорядочной пальбе можно было различить два слова; «Рус, сдавайся!»
Иван Егорович пристроился за каменным выступом. Снег больше не падал, дорога просматривалась далеко до поворота, там она круто спускалась к морю. Гусев прикинул, какова численность противника. На каждого десантника приходилось не менее двадцати фашистов. Может, их целый полк? Впрочем, какая разница… Теперь уж заниматься арифметикой ни к чему. Некогда. Будем стоять, пока хватит сил.
По цепи пронеслось:
— Без команды не стрелять!
Гортанные выкрики слышались все ближе. То пригибаясь, то, обманутые тишиной, выпрямившись во весь рост, приближались гитлеровцы.
— Огонь!
Голоса тотчас умолкли, но стрельба теперь усилилась. Ивану Егоровичу надо было сменить пустой диск, он глянул вправо и невольно замер: вторая цепь приближалась со стороны гор.
— Елькин! — позвал Гусев. — Елькин, где ты? Выдвинься вперед, задержи их. Видишь, они задумали нас взять в клещи…
Елькин молчал. Иван Егорович подполз к брустверу, за которым только что виднелась голова Елькина.
— Сергей, где ты?
Молчание было ему ответом. И понял Иван Егорович: убит Елькин. Гусев перепрыгнул через окоп и спрятался за пнем. Рядом плюхнулся Наприенко. Тяжело дыша, отплевываясь черными сгустками, он сказал хриплым голосом:
— Командир, там за валуном пятеро наших наповал… Патроны кончаются… Что будем делать?
— Воевать, Коля, воевать… Только вот давай я тебя перевяжу, ты ранен.
Пока Гусев перевязывал Наприенко, собрались бойцы. Начали совещаться. Было решено отходить. Пять человек во главе с Наприенко пробиваются на соединение с нашими в Феодосию, четверка со старшиной Рожецким идет берегом моря на юг. Иван Егорович с Осиевским остаются на месте, будут прикрывать отход товарищей.
Снова замела метель, в пяти метрах ничего не видно. Воспользовавшись этим обстоятельством, начали быстро собираться: разделили патроны, сухари, попрощались.
Иван Егорович прислонился спиной к холодному камню, сделал несколько глотков спирта. По телу разлилось приятное тепло. Словно один миг пролетели эти полтора суток после высадки. Подводная лодка, военком Дубина, бешеный шторм, бой на аэродроме. И здесь, на феодосийском шоссе, стычка была кровавая… Хлопцы, видать, удачно проскользнули, но почему гитлеровцы так подозрительно тихо ведут себя?
Гусев с Осиевским сменили позицию. Не успели отойти на десять метров, как разорвалась граната. Так и есть, противник подкрался близко, рассчитывая взять советских бойцов живыми.
Иван Егорович показал автоматом:
— Видишь скалу впереди? Нам туда…
Короткими перебежками, ползком пробирались они к горе. Гитлеровцы не отставали, шли по пятам. Хлопнет из-за кустов выстрел и опять: «Рус, сдавайся! Рус, сдавайся!»
Иван Егорович поднялся в полный рост и дал длинную очередь. В ответ полетела граната. Осиевский отстреливался и не заметил нависшей над ним угрозы. Гусев еще успел крикнуть:
— Василь!..
Но было поздно. Граната упала в промоину, откуда вел огонь моряк. Раздался оглушительный взрыв. В воздух полетели комья глины, камни, песок. Одним броском Гусев перемахнул через поваленную сосну и покатился вниз, Осиевский лежал, раскинув руки. Без шапки, ватник изодран осколками, лицо залито кровью. Иван Егорович начал было тормошить Василия, отер ему щеки снегом, припал ухом к груди. Осиевский был мертв.
Тем временем фашисты окружили Гусева. Близко подойти боялись, только горланили на разные голоса:
— Рус, сдавайся!
Выход был; броситься со скалы. «Всегда есть выход…» — подумал Гусев. Он глянул вниз, и вдруг ему вспомнился первый полет на маленьком самолете У-2. Самолет проваливался в воздушные ямы, и сердце замирало в восторге, в каком-то упоении.
— Рус, сдавайся, плен карашо!
Навстречу Ивану Егоровичу летело море — чистое, прозрачное, освещенное последними лучами заходящего солнца… 1
Когда фашисты взобрались на высотку, на площадке, запорошенной снегом, они нашли ватную куртку и пустой диск от автомата.
В селе Даниловка близ Одессы я оказался случайно. Иду по узенькому тротуару, выложенному в два кирпича, через штакетник свисают ветки яблонь. Взъерошенный мальчишка выскакивает из калитки, машет загорелой рукой:
— Дядя Василь, идите скорее, вас мама зовет! Дядя Василь, Осиевский!
Послышалось мне, что ли… Знакомая фамилия, где-то я ее уже слыхал… Никого не видно, мальчишка куда-то исчез. Стою жду…
По садовой дорожке степенно шагал высокий седой мужчина, его выправка выдавала в нем военного.
— Прошу прощения, вы Осиевский?
— Да, а в чем дело?
— Вам ни о чем не говорит имя политрука Гусева Ивана Егоровича? Был такой командир десантного отряда, сражался под Коктебелем… Рассказывали, что, прикрывая своих бойцов, он отвлек на себя фашистов, а потом бросился со скалы в море…
Он стоял, длинный и худой, от волнения не мог ничего сказать. Хотел признать меня, шевелил сухими губами, шептал что-то беззвучно. Из глаз по сухим морщинистым щекам катились слезы…
