Теперь надо выждать, прежде чем уходить. Таковы правила. Гадаем — будет противник искать лодку или же все обойдется? Нет, не обошлось. Враг ринулся на поиск. Бомбы сначала рвались далеко, потом все ближе, ближе. «Малютку» бросало с борта на борт. И начали мы, что называется, «считать раны»; вышли из строя электромотор, компрессор, трюмная помпа. Через крышку люка началась течь, шестой отсек залило водой. Крышку обжали, вода перестала поступать, но отказал главный электромотор. А подводная лодка без электроэнергии — это уже не лодка, а глыба металла.
Ну что ж, будем ремонтироваться, выкарабкиваться из беды. Парторг Карпов первый изъявил готовность:
— Позвольте мне, товарищ командир, и краснофлотцу Федору Головину…
Карпов был удивительно цельным человеком, не терялся в любой ситуации. Любил повторять: на то мы и большевики, чтобы всегда быть впереди.
Нырнули они в трюм, открыли заклиненный клапан.
Возились с электромотором долго, но каким-то чудом заставили его работать.
Почти сутки лежали мы на дне, фашисты не оставляли нас, не давали возможности вздохнуть, продолжить ремонтные работы. Едва только застучат ребята инструментом, в ответ рвется бомба. Измотали нас фрицы до последней степени. Одна глубинка шарахнула в двадцати метрах. И мы уже решили, что настал конец, не выбраться нам на поверхность. Люди задыхались, не хватало кислорода. Но оставалось только одно: ждать, когда противник уйдет.
Прошло еще немного времени. Посоветовался со своими помощниками. Решили всплывать. Я по своему опыту знал, что тишина, наступившая внезапно, — ложная. Враг притаился, выжидает. Но замысел наш был такой: появиться на поверхности неожиданно, враг растеряется, поскольку он не ждал такой дерзости. Инициатива будет на нашей стороне, и мы, воспользовавшись смятением, ударим по катерам. Силенок у нас, правда, маловато; одна пушечка и крупнокалиберный пулемет. Но ведь мы первыми откроем огонь, ошеломим фрицев, вызовем у них замешательство. А уж если и предположить, что исход будет неблагополучным, то все равно лучше сложить голову в неравном бою, чем задохнуться на дне моря.
Мы все предусмотрели на крайний случай. Снесли в артиллерийский погреб секретные документы, коды. Боцману было приказано на случай безвыходного положения взрывать корабль.
И вот ожила «Малютка», тихо пошла наверх. Отдраиваю верхнюю крышку, за мной спешит сигнальщик. Ночь. Штиль. Тишина. Далеко у самой поверхности воды мигают огоньки. Там Одесса. А где же катера? Удивительно, но их нет. Просто поверить невозможно.
— Товарищ капитан-лейтенант, смотрите, да ведь они похоронили нас…
Действительно, фашисты выставили четыре красных буйка: по носу, корме и с бортов. Буйки обозначали место гибели подводной лодки.
Вот так сюрприз! Ломал я голову и не мог понять, по каким же все-таки признакам противник установил гибель советской подлодки.
Уже в надводном положении закончили мы ремонт, погрузились и взяли курс на восток. За кормой остались огоньки Одессы и верхушки мачт потопленного нами транспорта — лучшая награда за все наши волнения и тревоги! Мы подвергались риску, были на краю гибели, но победили благодаря выдержке, бесстрашию краснофлотцев Ефимова, Давыдова, Смирнова, Карпова… А рулевой Вовк! Где-то он сейчас? Наверное, демобилизовался, работает в колхозе и, конечно же, занимается резьбой по дереву, мастерит. Славный хлопчина! Да мне трудно выделить кого-то из экипажа, все прекрасные ребята!
Да, но вы спросите, какое отношение к этой истории имел отпорный шест? Самое непосредственное. Только я об этом узнал много позже. Версия о потоплении нашей подлодки в изложении самих оккупантов выглядела примерно так: в ночь на двадцать четвертое августа под Одессой была потоплена подводная лодка… «Вовк». Анекдот? Нет, факт. Черным по белому написали в своей газетенке. Потоплена подводная лодка «Вовк».
Оказывается, во время передряги был утерян отпорный шест, видимо, в спешке плохо прикрепленный. Он-то и явился «вещественным доказательством». Дальше — легче. Гитлеровцы даже предположили, что «Вовк» — это и есть название подлодки.
Действительно, по прибытии на базу мы шеста не обнаружили на месте и, естественно, предположили, что его сорвало во время бомбежки. Нас так трясло, что не только палку — голову могло сорвать.
…Эту быль рассказал мне командир подлодки М-36 Комаров, и я постарался передать ее, ничего не прибавляя и не выбрасывая.
Гонимый легким апрельским бризом, с гор спускался утренний туман, открывая живописные вершины Кавказского хребта; заснеженную шапку Цифербея, зализанную ветрами гору Ахун. Ветер нес с собой запахи ранних цветов, рябил синеющее море. Все дышало весной.
