На одиннадцатые сутки решено было идти под перископом к берегу. Плавать в тумане без определенного места больше нельзя. В довершение ко всему морская волна залила перископную антенну, и теперь нам придется всплывать «под рубку», то есть оголять леерную антенну для приема из штаба радиограмм.
Командир, а за ним боевой сигнальщик Кокорин выскочили на мостик. Видимость почти ноль.
— Горизонт чи… — начал было Кокорин, и «проглотил» язык. Гремяко взглянул на оторопевшего сигнальщика, проследил за его взглядом; справа, метрах в десяти-пятнадцати от корпуса нашей подлодки всплывала всем нам знакомая Д-4 капитан-лейтенанта Трофимова. Открылся люк, и показалась голова самого Ивана Яковлевича. Он обвел глазами горизонт, потом уставился на Гремяко и тоже замер от удивления. Какое-то мгновение они безмолвно глядели друг на друга, затем вместо приветствий бросились к люкам и скомандовали погружение.
Все было правильно. Командиры узнали друг друга, но поступили так в силу утвердившейся практики одиночных действий.
Между тем Новикова волновало другое: подлодки одного дивизиона оказались на одной позиции. Случай невероятный. Такого не должно быть. Проверяется прокладка, стучит эхолот. Глубина как на зло сходится с картой, но мне не верится, что после одиннадцати суток плавания в тумане нет ошибки в месте. Да и штурмана Д-4 я знаю как аккуратного человека, не мог он ошибиться. «Наверное, я просчитался», — проносится в сознании.
Новиков интересуется расстоянием до маяка.
— Двадцать кабельтовых!
И когда мои нервы, взвинченные многодневным плаванием, уже начинали сдавать, стоявший у зенитного перископа Ивочкин закричал:
— Маяк!
Вскакиваю в центральный, бросаюсь к зенитному перископу: из разрывов тумана на меня смотрит кирпичный Тарханкутский маяк. Совсем близко. Виден от основания до верхушки.
— Ошибка мизерная, — докладываю командиру лодки и быстро беру пеленги. Но меня уже захлестнуло желание отвернуть от берега. Теперь мы идем на запад. Непроглядная темень будто сковала мир. Маневрируем в надводном положении. Вахта настойчиво рассматривает закрытое плотным туманом море. Но все усилия тщетны. Лишь иногда проступают, зияя чернотой, «окна», и тотчас же их закрывает белая пелена.
В шестом отсеке в эту ночь действует наша необычная баня: после всплытия электрики включают дистиллятор, и моряки — по три-четыре человека — моются горячей водой. Импровизированная баня, которую придумал наш командир Борис Гремяко, дает морякам отдых, улучшает самочувствие, помогает нести боевую службу.
— Внизу! Который час? — обращается вахтенный Кузнецов в центральный пост.
— На мостике! Три часа тридцать минут, — отвечает механик Буковшин.
На мостике и в центральном улыбаются: минутное — а все-таки развлечение, разрядка нервам. Вот почему помощник командира Ивочкин, слушая разговор Кузнецова и Буковшина, не только не сделал им замечания, но и сам улыбнулся. И вдруг…
— Справа сорок катер! — прогремел баритон сигнальщика Сурина.
Ивочкин скомандовал погружение, лодка стремительно уходила на глубину, а выскочивший из тумана «охотник» бросился на нее в атаку.
Лодка продолжала уклонение курсом, ходом и глубиной, но сброшенная катером серия бомб все же накрыла нас. Лодку сначала тряхнуло, потом она клюнула носом, кормой. Металлический удар в корпус, за ним второй, третий… восьмой. Вышли из строя многие электроприборы, механизмы, в отсеках запахло горелым. Все мы и без акустика слышим шум винтов катера, который упорно кружил над нами. Мы отворачивали, меняли курсы, глубины, ход. Пока перекладывали руль вправо, все как будто шло хорошо: убегали от преследования. «Обошлось благополучно», — думал я. Но…
— Катер справа, увеличил ход, приближается! — слышу доклад акустика.
— Лево на борт! Оба самый полный! — скомандовал Гремяко.
Сурин замкнул контакты руля, подлодка повернула влево. Но когда потребовалось отвести руль, он не сдвинулся с места. Сурина прошиб пот.
— Заклинило! — дрожащим голосом докладывал рулевой.
Командир показал глазами на телефон. Сурин схватил трубку и сообщил в шестой отсек, чтобы переключили руль на ручное управление. Все, кто там был, навалились на баранку. Она не вращалась, и мы поняли: руль заклинило взрывом. Значит, бомба взорвалась рядом с корпусом, мы находились на краю гибели!
Лодка продолжала кружиться. Командир попытался удержать ее на курсе ходом, не получилось. Л-6 то шла прямо, то вновь забирала влево.
— Стоп оба! Держаться на глубине пятидесяти метров плавучестью! — скомандовал Гремяко.
Мы принимали воду в уравнительную цистерну, подымали и опускали оба перископа, меняли плавучесть. Погрузиться до грунта нельзя, там возможны мины. Всплывать опасно — там катера.
Полсуток вертелся над нашими головами противник, надеясь все-таки расправиться с советской подлодкой, но мы стойко удерживались между дном и поверхностью моря. Только к вечеру шумы стихли и Л-6 всплыла. В разрывах тумана заметили катер. Это и был наш преследователь. Уверовал в нашу гибель?
— Покойниками нас посчитал… — Гремяко заскрипел зубами.
