Дав залп с перископной глубины, Гремяко начал действия по уклонению от бомб. Мы ждем, затаив дыхание. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем акустик доложит:
— Первая взорвалась через шестьдесят, вторая — шестьдесят две секунды…
Второго взрыва мы в центральном почему-то не услышали, очевидно из-за шумов. Впрочем, торжествовать рано, над нами бесились катера противника. Справа, слева, впереди ухали глубинки, сжимая лодку в полукольцо. Вибрировали шпангоуты, стонала и скрипела обшивка корпуса, мигал и гас электрический свет. Словно в конвульсиях, дергались по циферблатам стрелки приборов. Над нами пронесся катер, где-то недалеко снова рвануло, но на этот раз все обошлось. Корпус цел, механизмы исправны.
Через полчаса бомбежка прекратилась совсем и нервное напряжение спало. Всплыли на перископную глубину. Два катера кружились на месте залпа, самолеты разворачиваются в нашу сторону. Танкера не видно. Надо погружаться, пока не поздно.
Атаки не последовало, снова идем наверх. Катера отходят на Евпаторию, пикировщики скрылись на северо-западе.
Комбриг приказал передать по отсекам: танкер потоплен.
— Пусть этот ваш первый успех будет не последним, товарищ капитан третьего ранга, — сказал комбриг, пожав руку командиру подлодки.
Гремяко поправил китель. Не рано ли поздравляют? Пока он носит погоны капитан-лейтенанта, но перед уходом на позицию в штабе подготовили документы на повышение в звании. К возвращению приказ должен быть подписан.
В ноябре сорок третьего года Л-6 несла боевую позицию у берегов Крыма. Командир подлодки Борис Гремяко и парторг Иван Доценко обходили отсеки, поздравляя экипаж с наступающим праздником. Командир скажет несколько слов и оглянется на парторга. Мол, держи речь. А лейтенант Доценко, или, как называли его между собой матросы и старшины, Ваня-комиссар, считался мастером по этой части. Пригладит ладонью соломенные волосы, растянет рот в улыбке.
— Итак, дорогие товарищи, двадцать шестую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции мы встречаем в обстановке больших успехов и побед героической Красной Армии и Военно-Морского Флота на всех фронтах от Ледовитого океана до берегов Черного моря. Левобережье Украины очищено от врага, Киев свободен… Если, товарищи, и дальше пойдем такими темпами, скоро разобьем фашистов, вернемся в цеха, на шахты и нивы, чтобы заниматься мирным трудом, восстанавливать разрушенное врагом хозяйство, строить новую счастливую жизнь. Поздравляю вас, дорогие товарищи, с великим праздником! Пусть живет и процветает наша любимая Родина!
Моряки заговорили дружно и весело, лишь только Доценко закончил приветствие. Заговорили каждый о своем. Рыбачук вспомнил платаны Одессы, Кокорин — березы Новгорода, Горан — камыши Приднепровья, Чванов — любимую Макеевку, Сурин — Подмосковье… Это — Родина, самое дорогое для человека. На Л-6 служили люди разных национальностей, из самых далеких уголков страны, но кто бы они ни были — а земля у них одна, советская, за нее они идут на смерть, за нее готовы принять любые испытания. Здесь, глубоко под водой, бурлила сила, готовая в любую минуту, словно вулкан, вырваться наружу.
Лодка входила в Каркинитский залив. Это было трудное плавание. С севера дул ветер, вынося в море холодное дыхание степей и туманы Тавриды. Воздух сделался влажным, тяжелым. Слышимость уменьшилась, видимость — не более ста метров.
— Слушать забортные шумы! — то и дело раздавалась команда.
Акустики слились с наушниками, ловят каждый звук, подстраивают шумопеленгатор. Вахтенные изредка опускают и поднимают перископ, чтобы обмыть его затуманенное око. В окуляре ни горизонта, ни берега. Только нет-нет, да и взмахнет крылом потревоженная чайка, жемчугом рассыплются брызги от перископа, и опять глаз уткнется в непроницаемую вату.
Плавание без определенного места в десятимильном квадрате моря, вблизи фашистских мин и подводных скал Тарханкута продолжается вот уже десятые сутки. Можно и подорваться, удариться о грунт. В отсеке взору тесно от клапанов и механизмов, над морем — от подступающего тумана. Теснота и непроглядность давят. Чтобы определиться по радиопеленгам, я просиживаю ночи у аппарата. Увы, безуспешно. Вражеские радиостанции, словно кукушки, то и дело меняют свои места, транслируя друг друга. Я не знаю, где они находятся и не могу воспользоваться взятыми радиопеленгами.
Слышу за плечами чье-то дыхание. Оглядываюсь — комдив.
— Ну как место? — озабоченно спрашивает он.
— Счислимое вот здесь, но определиться по радиопеленгам не удается.
— Плохо, штурман, плохо, — мрачнеет комдив. Он измеряет по карте расстояние до берега, молчит. Новиков чрезвычайно осторожен, приучила морская служба. Еще в тридцатых годах он был призван из торгового флота в подводники. С тех пор и плавает. Блестяще знает морское дело, навигацию.
— Сколько времени мы находимся на позиции? — вдруг задает вопрос командир дивизиона.
— Десятые сутки, товарищ капитан первого ранга!
— Та-а-а-к… — тянет Новиков. — Десятые сутки туманного плавания. Хорошо, что до сих пор не сели на мель. Везет нам…
