Надо было поскорее уходить от места погружения, и командир опустил перископ. Работая попеременно моторами, мы начали медленно отдаляться от катера, и вскоре его силуэт растворился в тумане.
Шторм, бушевавший всю неделю, утих. Море стало сине-зеленым, ласковым, как и прежде, катило волны, спокойное и равнодушное.
Гремяко высказывал свое неудовольствие командиру дивизиона Новикову:
— Последняя ночь на этой позиции была пустая, некого топить… Вот и добейся успеха.
Комдив молча курил. Дизели тянули в отсеки запах «Золотого руна» из его трубки.
— Неужели и сегодня никого не встретим? — продолжал Гремяко. Беспокойство его можно было понять. Если в первом походе мы успешно атаковали танкер, то в следующем нас постигла неудача: конвой прошел мимо. И хотя мы точно поставили мины, поход был признан неудовлетворительным. Комбриг Крестовский на разборе крепко отчитывал Гремяко. Потому и волновался сейчас капитан-лейтенант. Только новый боевой успех мог сгладить впечатление от этого последнего «разноса». Но главное — наша помощь нужна была армии, наступавшей на Крым.
Всплыли с наступлением сумерек. Оценив обстановку, предположили возможную дистанцию залпа, установили углы растворения торпед, приготовились к возможной надводной атаке.
Выхожу на мостик. Гремяко, Новиков, его помощник Ивочкин и сигнальщик Сурин всматривались в ночь. На небе ни звездочки.
— Если до двадцати двух ничего не встретим, разрешите возвратиться и походить на позиции, — попросил Гремяко командира дивизиона. — Может, какая-нибудь фашистская посудина подвернется в последний час, не хочется возвращаться с пустыми руками…
— Посмотрим… Пока девятнадцать ноль-ноль, — обнадежил комдив. И как бы в ответ на всеобщее желание экипажа сигнальщик Борис Сурин, этот сверхвидящий человек, обнаружил цель. Его доклад прозвучал словно музыка:
— Силуэт справа!
Но вдруг нас охватило сомнение: не выдает ли Сурин желаемое за действительное?
В самом деле, никто никакого силуэта не видит, и только Борис, показывая рукой в темноту, твердит свое:
— Да вот же он, вот!
Объявили тревогу. Гремяко встал к ночному прицелу и по подсказкам сигнальщика повел лодку в атаку. А мы все еще всматриваемся и не можем ничего обнаружить.
Силуэт возник из темноты и как гора пополз по чернеющему горизонту в сторону Севастополя.
— Что-то непривычно огромное, и без охранения… — усомнился командир дивизиона Новиков.
— Второй силуэт, — опять доложил Сурин. Ветер разорвал пелену облаков и бледный свет луны на миг осветил море. Впереди танкера шел сухогруз, перед ним угадывался сторожевой катер.
Танкер бесформенной массой приближался к светящейся «мушке» ночного прицела. Гремяко кинул быстрый взгляд на установки. Все верно. Линейка параллельно курсу транспорта, скорость и курс установлены правильно.
— А-а-ппа-а-раты-ы!
Нос танкера приблизился к мушке прицела.
— Пли-и!
Четыре сильных толчка тряхнули лодку. Четыре торпеды, так долго ждавшие своего часа, расходясь веером, устремились на врага.
Проходит пять, десять, двадцать томительных секунд.
Сорок, шестьдесят…
— Неужели промахнулся? — начинает сомневаться командир. Время, казалось, остановилось, застыло. Все напряжены. Облако плотно закрыло луну, и силуэт танкера исчез.
Внезапно яркая вспышка осветила море, и мы увидели, как из-под киля переднего корабля вздыбился огненный столб. На какой-то миг стал виден освещенный от ватерлинии до самой верхушки мачт груженый транспорт.
Эта громадина водоизмещением не менее шести тысяч тонн везла смерть в Севастополь. При взрыве, когда нервы человека напряжены до предела, легко фиксируются в памяти детали. Странно, но мне отчетливо запомнился цвет краски на рушившихся стрелах и мачтах…
— Борщ украинский, котлеты полтавские, компот… горячий.
— Почему же горячий?
— Так вы ж разлили холодный, — усмехнулся Щербак. — Я ж поставил чайник с компотом на посудник, пусть, думаю, остынет. А товарищ командир так близко подошел к противнику, что как ахнуло да зазвенело — и покатился чайник через весь отсек. Кто теперь виноват? Матрос Щербак, — ворчал он незлобиво. — А вы сами и виноваты — не надо было так близко к фрицу подходить…
Ивочкин похлопал матроса по плечу:
— Ну ладно, ладно, успокойся. Я согласен до конца войны пить горячий компот по такой уважительной причине! Только бы топить, больше топить! Вот так-то, Василек!
Л-6 шла над волной полным ходом. Воздух был на редкость чист и прозрачен. Рефракция подымала силуэты Крымских гор. Казалось, мы плывем по широкой реке, и волны, разрезаемые стальным килем, ударяются о гранитный берег.
Между тем до земли сотни километров. Нам предстоял далекий путь к родному причалу, где ждали друзья, командиры, жены и дети. После месячного похода, полного туманов и штормов, полного тревог и опасности, мы возвращались с победой.
Неожиданно заболел трюмный старшина Закусило. У командира подлодки капитан-лейтенанта Савина прибавилось хлопот. «Надо же такому случиться перед самым отходом на позицию, — ворчал он, обращаясь к своему помощнику Демидову. — Опоздаем с выходом, нарушатся расчеты».
