– Думаю, самое чудесное время было тогда, когда у меня родилась племянница.
– Надо же, я и не знала, что ты так любишь детей.
Он слегка поморщился:
– Люблю я детей или нет, честно говоря, я и сам не знаю. Я говорю только об этом ребенке.
– Но ты ведь хочешь иметь своих детей?
Он вздохнул:
– Я понимаю, однажды я сказал тебе, что хочу. Но на самом деле не знаю. Когда теряешь того, кого любишь… по-настоящему любишь, я имею в виду… то теряешь не только его, но и часть самого себя. В душе появляется дыра.
– Ты говоришь про своего брата?
Он кивнул:
– Думаю, я бы слишком боялся снова пережить это чувство, если бы у меня были дети. А что скажешь ты?
– Насчет детей?
– Нет, когда у тебя было лучшее время?
– Перед приездом сюда я провела потрясающее время в Лондоне.
– А худшее?
– Когда я поняла, что отец бьет мою маму.
Она вдруг почувствовала, что глаза ее наполняются горячими слезами, – ей вспомнилось потрясение от утраты: этого человека она перестала считать отцом. Стыдясь плакать перед Марко, Максин попыталась удержать слезы, но они текли все быстрее и быстрее, и вот она уже всхлипывает, задыхаясь и дрожа всем телом. Марко прижал ее к себе еще крепче, шептал что-то утешающее, гладил по щекам, и слезы постепенно пошли на убыль.
– Любовь моя, – сказал он, протягивая ей носовой платок. – Не беспокойся, он чистый.
Она шмыгнула носом, вытерла глаза и улыбнулась; теперь ей стало гораздо легче, она выплакала печаль, которую так долго таила в душе. И на сердце у нее стало теплее, особенно потому, что он сказал ей «любовь моя». Близость их стала еще более тесной, и непринужденная легкость и простота в отношениях пробудила ощущение, будто за стенами этого дома нет никакой войны.
– А ты знаешь, – сказала она, – от тебя пахнет чесноком и базиликом.
– Серьезно?
– Нет, я ничего не имею против, ведь вы, синьор, потрясающе хороший повар.
Он поцеловал ее веки, и страсть опять захватила их.
А уже потом она рассказала о своей семье подробнее:
– Мою мать, как и большинство женщин, воспитали так, чтобы она во всем служила своему мужчине. Она и меня воспитывала в том же духе, и я иногда думаю: если бы тогда я не поняла, что́ между родителями происходит, не стала бы я такой же, как она?
– Я почему-то в этом сильно сомневаюсь.
– Ну да, во всем полагаться на мужчин не в моем характере, считаться с ними, пытаться как-то очаровать их, чтобы получить то, что хочешь. Конечно, я все это могу, но, если честно, я всегда была открытой и прямой.
– А к тому же ты бойкая, смелая и отважная, как я уже говорил.
Она улыбнулась:
– Хотя все это принесло мне немало неприятностей и в школе, да и после школы, коли на то пошло. Некоторые мужчины, похоже, терпеть не могут решительных женщин. Они хотят, чтобы женщина помалкивала и знала свое место.
– Да они просто боятся таких, как ты. Решительные женщины их пугают.
– А ты не боишься меня? Я тебя не пугаю?
Он засмеялся:
– Ну да, вроде того… Нет уж, дорогая моя… дорогая моя Максин, оставайся такой, как ты есть, всегда. Такой ты мне больше нравишься.
Максин тряслась на мотоцикле по грязным ухабам проселочных дорог до самой деревни, расположенной в коммуне Раполано-Терме, где жили когда-то ее родители, а на заднем сиденье, изо всех сил вцепившись в ее талию, подпрыгивала София.
У подножия холма они остановились перекусить, и София достала фляжку с водой и сэндвич. Как Карла ни переживала, ей, да благословит ее Господь, удалось припрятать для них несколько кусков салями. София откусила от своей половины и огляделась вокруг, любуясь потрясающе прекрасным днем. Приход весны оказался быстрым, поля уже покрылись изумрудно-зелеными всходами, а в небесной лазури плыли несколько низких серебристых облаков. Зима осталась позади. Наконец-то!
На землю с небес лилось кристально-чистое сияние, и все вокруг так и блистало. Теплые лучи солнца мягко ласкали руки, чистейшим воздухом дышалось легко, и в груди Софии проснулась надежда. Последний отрезок обсаженной деревьями дороги, ведущей наверх к деревне Санта-Чечилия, был весь покрыт страшными рытвинами, и они решили оставить мотоцикл внизу и идти пешком, время от времени оглядываясь, чтобы полюбоваться окружающими видами. Наконец они добрались до внушительно-импозантных, украшенных щитом родового герба ворот в каменной стене.
Максин как-то странно притихла, но София прекрасно понимала: для девушки это один из тех важных моментов в жизни, когда слова становятся лишними. Ворота оказались не заперты; они вошли в эту крохотную деревушку и настороженно стали озираться: полная тишина здесь казалась зловещей. Ее нарушало только пение птиц.
– Как думаешь, немцы отсюда ушли? – спросила наконец Максин.
– Не знаю. Машин что-то не видно.
Они прошли под каменными арками и двинулись вперед по узеньким улочкам и тенистым переулкам. Когда вышли к господскому дому, София не удержалась и прошептала, что ей очень хочется заглянуть в арочные окна первого этажа, выстроившиеся в ряд.
