Я привез свою первую жену, свою ягодку Данусю из северных земель. Была она почти ребенком, ей едва сравнялось пятнадцать, когда я увидел ее и полюбил всем сердцем. Приданого она не имела, да я и не просил у ее отца приданого. Мы были счастливы с ней, и я благодарил Бога за такую жену.
Милая, спокойная, добрая, она светила мне, как ясное солнышко, и каждый день, просыпаясь, я думал о ней, о моей Данусе. Мы устроились в нашей усадьбе, в нашем крепком доме и жили с ней душа в душу.
А после появился Юрек Луша. Довелось мне с ним немало послужить и Богу, и королю, и был Юрек мне другом. Приехал он и остановился у меня на два дня. Дануся моя тогда и познакомилась с ним. Юрек был моложе меня на десять лет, и девки липли к нему, считая красавцем. Но моя Дануся была скромной и стыдливой, и я доверял ей и моему другу Юреку.
А потом довелось мне покинуть поместье и отправиться вместе с обозом в Киев. Меня не было три месяца, и я просил Юрека Лушу присмотреть за моим домом и женой. Не думал я тогда, что верный друг мой, не раз спасавший меня в битве, окажется змеей, пригретой на груди. Когда я вернулся, мне сообщили радостную новость – жена моя, Дануся, ждет ребенка. Обрадовался я без меры. Но только Дануся моя не радовалась. Каждый день проливала слезы в своей комнатке, худела и бледнела. Звал я докторов и лекарей, звал бабок-повитух, но никто не мог понять, что с моей ягодкой приключилось. По нашим подсчетам, давным-давно пришел срок родов, но дитя все не появлялось. Дануся моя худела и бледнела, а живот у нее все рос и рос и становился огромным.
В тот год летом почти не было дождей и земля высохла, потрескалась. Хорошего урожая мы не ждали, а по церквям молили Бога о милости. И я ходил и просил священника в нашей новой церкви Всех Святых, которую поставил польский магнат Станислав Сомко. Молился за свою Данусю. Живот у нее стал просто огромным, а она сама – бледной, как свеча. Ни здоровья, ни красы не осталось. Роды начались в ночь полнолуния, за три дня до праздника святого Матфея. Дануся родила сына – крупного мальчика с черными волосами и голубыми глазами. И сразу же после родов умерла.
Мальчик казался огромным. И сказала повитуха, что это проклятое дитя, что родилось оно в год засухи и бедствий. И еще сказала она, что ребенок не мой, что бедная моя Дануся перед смертью успела признаться, что соблазнил ее Юрек Луша. Что любила она его, а он ее, пока меня не было. Пока ездил я в Киев, Юрек пришел и похитил светоч моего сердца, мою любимую звездочку, мою ягодку Данусю.
Что мне было делать, сын мой?
Не желал я растить сына Юрека Луши, убившего своим рождением мою Данусю. Вечером поехал я к пастухам, что пасли мои стада в поле, и отдал им ребенка. У одного из пастухов недавно родила жена, и за деньги он согласился оставить у себя проклятого мальчика. Назвали они ребенка Василием, а фамилию пастух дал ему свою, и стал Василий Вивчаром. Но на самом деле отец Василия Вивчара – Юрек Луша.
Юрек так и не узнал, что у него родился сын. Он уехал, и я не видел его несколько лет.
Вот так все началось.
Матвей закончил работу над первым письмом около пяти утра. Записал все, что перевел, закрыл тетрадь, спрятал письма в ящике стола и спустился вниз.
Занималось утро пятницы. В девять вечера должна была быть облава в лесу, или поиск деревянного идола Хвыри, так тоже можно сказать. Но Матвей не мог сейчас думать ни о чем другом, кроме старинной истории, записанной в первом письме. Подписи в конце не стояло, потому неясно было, кто и кому писал эти письма. Сколько лет было Врацеку, когда отец решил ему написать? И где он жил? И когда?
Девчонки все еще спали в своей комнате на втором этаже. Скарбник где-то прятался. Он, конечно, знал, кто такой Врацек. Стоило спросить у этого котяры, как только он появится.
Матвей взялся за чайник – сделать очередную кружку кофе, и в этот момент закричал петух. Хриплое кукареканье раздалось почти за дверью кухни, на веранде, а потом кто-то постучал в дверь. Короткий, частый стук, словно кто-то пытался клевать разбросанные на крыльце семена.
Черная дверная головка замка поддалась не сразу, пришлось повозиться. А когда в лицо ударил ледяной ветер раннего осеннего утра, Матвей увидел петуха Марыси Данилевской. Птица что-то деловито выискивала между досками веранды, переступала черными ногами и совершенно не обращала внимания на Матвея. На шее птицы висел маленький стеклянный пузырек, привязанный за горлышко коричневой бечевкой. К пузырьку прилагалась крошечная записка.
Поймать глупую птицу оказалось непросто. Петух пятился, наклонял голову и время от времени хрипло кудахтал, словно ругался на своего преследователя. Но все-таки Матвей изловчился и схватил жирную птицу. Снял пузырек и торопливо развернул записку.
И больше никаких указаний.
