Снаружи ответили серией из четырех ударов — два раза по два — и дверь тут же бесшумно открылась, выпуская ночного татя в тускло освещенный коридор.
— Ну что, взял? — раздался взволнованный шепот.
— Да, товарищ майор! — пропищал в ответ приглушенный фальцет.
— Да тише ты, черт окаянный! Тише!
Вслед за этим диалогом дверь снова закрылась, надежно отрезав собеседников от мирно почивающих и ничего не подозревающих узников. В коридоре послышались торопливо удаляющиеся шаги — а потом тишину взорвал яростные отчаянные вопли, какие-то звериные завывания и всхлипывания, полные адской боли. Коридор наполнился топотом бегущих ног. Упруго хлестнули короткие рявкающие приказы. Зашипел приведенный в действие огнетушитель. Явственно потянуло паленым.
Пленники, разбуженные шумом, повскакивали с мест, протирая глаза и недоуменно оглядываясь.
— Что?! Что такое?! Почему нет света, и что значит весь этот шум?
Юрка взвился со своего места, подскочил к дверям и яростно замолотил кулаками в холодный металл.
— Откройте! Сейчас же откройте! Уморить вы здесь нас вздумали, что ли?!
Снова загорелась одинокая лампочка. Коротко вскрикнула в своем углу баба Маша:
— Батюшки-светы!.. Икона пропала!.. Да что же это такое?
Папа Карло угрюмо хмыкнул и сокрушенно покачал головой, отвечая на немой вопрос Нестерова.
— Да… да… и посох… и тетрадь — все исчезло!
— А где же Хакимов? — спросил Метис — и угодил в самую точку. Действительно, вчерашней жертвы жестокого избиения нигде не было.
— Так вот в чём дело! Вот в чём дело! — вскричал внезапно прозревший старлей. — Так это он, крысёныш… Его к нам специально подослали… — И присоединился к Юрке, ожесточенно и безрезультатно испытывающему прочность двери. Наконец им вняли.
Загремел засов, жалобно завизжали петли, и на пороге в клубах дыма, как демон преисподней, возник Дед собственной персоной с вымазанной сажей физиономией и в сопровождении неизменного автоматчика. Грозный комитетчик был явно ошарашен, глаза его тревожно бегали, как затравленные звери в клетке, мечась от одного пленника к другому.
— Невероятно… невероятно… тут, не иначе, какое-то колдовство…
И, с видимым трудом сглотнув застрявший в горле ком, так что ходуном заходил волосатый кадык, распорядился, нет, скорее попросил:
— Мария Федоровна, выйдите на минуточку в коридор.
— И я с ней! — подскочил сбоку Нестеров.
— Хорошо-хорошо! — безропотно согласился Дед. — Можете её сопровождать.
Поддерживаемая под руку галантным старлеем, баба Маша с трудом поднялась со своего места и, провожаемая пристальными взглядами сокамерников, прошествовала к выходу. В коридоре отвратно разило палёной плотью, а чуть поодаль, окруженный нестройной толпой и залитый пеной, лежал обгоревший труп.
— Мария Федоровна, можете забрать икону! — глядя из-под кустистых бровей, пробормотал Дед. — Посох и тетрадь, к сожалению, безвозвратно уничтожены огнем. — И он беспомощно развел руками, как бы извиняясь. На его правой ладони вспухали белесые волдыри ожогов. Дед тяжело развернулся и, понуро опустив голову, побрел прочь, шаркая по полу.
Баба Маша осторожно подобрала с пола целую и невредимую икону, отряхнула, обтёрла её и, прижимая драгоценную находку к высохшей груди, победоносно вернулась в камеру.
— Так-то… Чужого не замай! — и погрозила скрюченным пальцем закрывающейся двери. — Только вот мальца жалко. Эх, совсем молоденькой был!..
До утра пленников больше не беспокоили, так что обладатели крепких нервов смогли вздремнуть часок-другой. Только старлей Нестеров дал себе зарок больше не спать сегодняшней ночью, переместился поближе к двери и внимательно прислушивался к происходящему в коридоре, ожидая очередной каверзы от врага. По нет, все было тихо, только изредка снаружи доносились осторожные шаги, обрывки негромких разговоров, потом по полу что-то протащили — и снова все умолкло.
Утром обитателей камеры под вооруженным конвоем по одному выводили для совершения утреннего туалета, выделив одно на всех вафельное полотенце не первой свежести и кусок хозяйственного мыла. Потом принесли скудный завтрак: по банке консервов, на этот раз это была рисовая каша с мясом, и закопченный чайник с жиденьким мутноватым пойлом. Завтракали молча, каждый был погружен в собственные невесёлые думы. После того как собрали грязную посуду, камеру почтил визитом Веригин.
— Собирайся, Ксения, Николай хочет видеть тебя по весьма важному и безотлагательному вопросу, — пробурчал он сквозь зубы.
— Никуда она не пойдет! — отрезал Пала Карло и загородил девочку собой.
