Не все настроения сторонников министра нашли выражение в публичных выступлениях. Документы личного происхождения содержат свидетельства того, что высокопоставленные военные и политики в эти дни рассматривали назначение Керенского как последний шанс на установление дисциплины в вооруженных силах. Разные люди независимо друг от друга в разных ситуациях использовали схожие слова. Адмирал В. М. Альтфатер писал 12 мая морскому офицеру М. Б. Черкасскому: «Единственная логическая надежда у меня – это на авторитет и талант Керенского и на партию социалистов-революционеров и трудовиков, т. е. на разумные социалистические организации, если им удастся взять в свои руки эту темную массу и вложить в нее здоровый и спокойный здравый смысл государственности, тогда бы дело выгорело и все может восстановиться»[672]. Министр иностранных дел М. И. Терещенко указал генералу Куропаткину, что «Керенский и его поездка на фронт – их последняя ставка». Одни собеседники Куропаткина из военной среды также возлагали надежды на нового министра, другие – были настроены пессимистично. Надежд на преобразования Керенского не питал и бывший глава ведомства Гучков, и его сотрудники, потерявшие свои должности. А влиятельный в военных и политических кругах полковник Б. А. Энгельгардт заявил, что «Керенский – последняя ставка, в которую он не верит»[673]. Убежденность в том, что политик представляет собой последнюю возможность установления дисциплины, влияла и на тон публичных выражений поддержки Керенскому, и на восприятие этих заявлений.
Военный министр тем самым приобретал уникальный статус спасителя страны, возрождающего армию. Такая оценка сначала проявлялась в частных разговорах, а через некоторое время стала проговариваться и публично. Одни с нетерпением ждали от Керенского восстановления дореволюционной военной дисциплины. Представители гарнизона Очаковской крепости, например, отправили в мае телеграмму на имя князя Г. Е. Львова и Керенского: «…для спасения гибнущей родины необходимо незамедлительно восстановление железной дисциплины в войсках на новых началах и немедленный переход от гибельного бездействия на фронте к активной поддержке союзников…»[674]. В этом тексте мы встречаем и тему «гибели», и требование «железной дисциплины», и идею поддержки наступления. У других, в частности у радикально настроенных активистов, обращения такого рода усиливали подозрение, что военный министр действительно стремится восстановить именно дореволюционную дисциплину (в этом его вскоре и стали обвинять большевики, иные левые социалисты и анархисты).
Но Керенский не обещал воссоздать старую дисциплину. Он декларировал создание совершенно новой, революционной «железной дисциплины», «дисциплины долга», основанной на сознательном и ответственном поведении «солдата-гражданина». Практически это означало не ликвидацию двоевластия в вооруженных силах (в чем его подозревали левые социалисты), а некую отладку, рационализацию той системы, которая сложилась после свержения монархии. На I съезде Советов рабочих и солдатских депутатов в июне Керенский вновь заявил: «Моя задача – создать истинно-революционную армию и железную дисциплину, дисциплину долга…» Политик ратовал за «дисциплину разума и совести»[675].
Задним числом проект создания боеспособной революционной армии на таких принципах выглядит совершенно утопическим – именно так его аттестовали впоследствии и некоторые мемуаристы, и многие историки. Однако в специфических условиях весны 1917 года этот план мог восприниматься иначе. Идея революционного воспитания «солдата-гражданина» имела тогда немало сторонников. Не менее трех газет, появившихся в 1917 году, носили название «Солдат-гражданин»; наиболее известной из них была газета Московского совета солдатских депутатов[676]. Первоначально и профессиональные военные не подвергали проект создания «железной дисциплины долга» публичной критике – это поставило бы их в опасное положение, да и особого выбора у них не было. Как раз план восстановления дисциплины дореволюционной выглядел в тех условиях совершенно нереалистичным: вряд ли можно было ожидать, что молодые и энергичные офицеры, вольноопределяющиеся, унтер-офицеры и рядовые солдаты, ставшие членами всевозможных войсковых комитетов, расстанутся с обретенной в ходе революции властью.
К тому же все воюющие страны – участники мировой войны столкнулись через некоторое время с необходимостью проведения «ремобилизации»: патриотическая мобилизация образца 1914 года выработала свой ресурс. Современные исследователи полагают, что именно во время Первой мировой войны сформировался характер человека нового времени, «солдата-гражданина» как «результат обретения военного опыта»[677]. Простое возвращение к дореволюционным практикам дисциплинирования в тех конкретных условиях было просто невозможным.
