Новые политические задачи вызвали и корректировку тактики репрезентации Керенского, которого стали аттестовать как «революционного военного министра». Уже созданные образы «министра-демократа» должны были работать на установление «железной дисциплины долга», а революционная биография министра подтверждала его право на реформирование армии. В упоминавшихся выступлениях Керенского тема «взбунтовавшихся рабов» не звучала прямо, не встречалась она часто и в первых реакциях на его действия в качестве военного министра. Но об этой его речи помнили, и предлагавшийся новым министром образец «сознательного гражданина» противопоставлялся «взбунтовавшемуся рабу», который своими действиями приближал «гибель России». Образцовым примером «сознательного гражданина» служил сам «народный герой».
После назначения Керенского на пост военного министра обращение «вождь» стало получать новые смыслы и применяться по отношению к этому политику значительно чаще, чем в марте и апреле. На некоторых митингах уже в начале мая Керенский говорил, что принял на себя «тяжелые обязанности вождя русской армии и флота»[678]. Тем самым он давал понять, кто является первым лицом в вооруженных силах: ранее вождями именовали императоров, главнокомандующих. И этот новый статус революционного министра не подвергался сомнениям теми разнородными силами, которые поддерживали курс на установление «железной дисциплины».
Если упомянуть имя Керенского в присутствии финнов, то нередко они вспоминают задорную песню:
В этой песне Керенский представлен как неудачливый политик, безуспешно и неуклюже пытающийся предотвратить распад империи. Такая репутация начала складываться у него среди финнов еще в мае 1917 года.
9 мая Керенский прибыл в Гельсингфорс, столицу Великого княжества Финляндского, – это была первая его поездка за пределы столицы в качестве военного и морского министра. Главная база Балтийского флота внушала правительству серьезные опасения. Свержение монархии сопровождалось там восстанием, в результате которого десятки офицеров были убиты, погиб и командующий Балтийским флотом адмирал А. И. Непенин. Память об этих событиях продолжала оказывать воздействие на дисциплину солдат и моряков, особенно осложнены были отношения между матросами и офицерами флота.
