Вечером Керенский выступил в Народном доме, где собралось до двух тысяч слушателей – члены комитетов и депутаты Совета[699]. Министр развивал темы, которые уже звучали в его выступлениях: прославление революционных вооруженных сил и призывы к созданию «дисциплины долга». Керенский заявил, что революция создает «не какой-нибудь английский или немецкий строй, а демократическую республику в полном смысле этого слова», преобразования же в вооруженных силах не имеют аналогов: «…флот русский – самый свободный из всех флотов». Министр требовал, чтобы флот действовал «с точностью, определенностью и последовательностью самых лучших и самых утонченных механических аппаратов…». Он призвал превратить революционный энтузиазм «в организованную стальную машину государственного творчества». Вновь он ссылался на жизненный путь министров-социалистов как на образец для матросов и солдат, призванных создать дисциплину нового типа: в правительство входят его, Керенского, «боевые товарищи по революционной работе», которые готовы жертвовать жизнью за идеалы свободы. К числу революционных борцов оратор относил и себя: «…мы спокойными рядами, один за другим шли, если нужно было, на смерть». Этот пример должен был вдохновить аудиторию: «…в настоящее время борьба на фронте – это та же самая революционная борьба». Министр осудил братание, что вызвало одобрение со стороны собравшихся (тема братаний, важная для фронтовиков, не была актуальной для моряков и солдат Гельсингфорса).
Повышенное внимание жителей Великого княжества привлек заключительный фрагмент речи Керенского. Возвысив голос (это особо отмечалось в некоторых газетах), он заявил: «И здесь, в Финляндии, нам особенно нужно быть осторожными, ибо наше великодушие, нашу любовь могут понять как слабость и бессилие не только немцы». Намек на чрезмерные требования финских политиков был понят русской аудиторией, раздались аплодисменты, из зала кричали «верно». Керенский продолжал: «Революция – это творчество, революция – это сила, и пусть никто не думает, что русский революционный народ слабее старого царизма и что с ним можно не считаться. Нет, вы посчитаетесь». Здесь стенограмма зафиксировала «бурные аплодисменты». Речь министра была особенно важна для оборонческой пропаганды – неудивительно, что ее перепечатывали и военные издательства, и издания правых социалистов[700].
Выступление Керенского прерывалось аплодисментами, криками «ура». Особый восторг вызвало утверждение, что государственный строй новой России будет превосходить политические системы других государств. Керенского приветствовали представители местной власти, особо выделяя его демократизм. Председатель Исполкома Совета так аттестовал его: «…министр, товарищ-гражданин, просто наш товарищ и друг нашего народа Керенский. <…> Мы все были уверены и знали, что Вы наш заложник, заложник социалистов». Адмирал Максимов пытался использовать авторитет министра-демократа для укрепления своего авторитета и дисциплины флота: «Военные и рабочие! Можете ли вы обещать министру без погон, министру из рабочих, что вы будете исполнять его приказы лучше, чем исполняли приказы министров, генерал-адъютантов царя?» Затем Керенский ответил на вопросы. И здесь левые социалисты, в том числе и левые эсеры, использовали встречу для обозначения своей позиции[701]. Прозвучал вопрос о публикации тайных договоров. Керенский заявил, что международные соглашения могут быть опубликованы только во всех воюющих странах одновременно. Симпатии большинства собравшихся были на стороне Керенского, да и автор большевистской газеты при описании этого эпизода воздержался от критики министра – лишь сухо констатировал: «Ответ г[осподина] Керенского на собрании 22-го мая подтверждает именно то, что говорили мы»[702].
Газета же социалистов-революционеров описывала визит министра как его триумф, который следовало использовать для укрепления дисциплины: «В это время было услышано много теплых речей из уст товарищей солдат и матросов, а именно была почти одна и та же фраза у всех: “Теперь мы надеемся на нашего вождя, что наша армия будет крепко сплочена в одно целое и устранится всякая дезорганизация на фронте…”»[703] Оптимистично звучало и сообщение Петроградского телеграфного агентства, перепечатанное в ведущих газетах: пребывание Керенского в Гельсингфорсе «было для него сплошным триумфом. Всюду, где ожидалось появление популярного революционного вождя, с необычайною быстротой вырастали толпы моряков и солдат, жаждавших видеть министра-социалиста и услышать горячее революционное слово. <…> Те, кто болел душой и сердцем, наблюдая происходившее некоторое разногласие в среде моряков, воспрянули снова»[704].
