Люди по-разному переживали эмиграцию. Некоторым было тяжело привыкать к новой жизни. Кто-то потихоньку начинал спиваться. Вечерами бузотёры в пьяных спорах даже устраивали драки. Правда, чаще всего культурно – не в помещении, а на улице. Драчуны валялись в пыли, кряхтели, но всегда без какой-то сильной злобы друг на друга. Потом они садились за стол, обнимались и пили за здоровье.
Видимо это наш традиционный способ выпускать пар. Дать кому-нибудь в рыло, потом обнять его, облобызать и, если на душе не полегчало, повторить процедуру. На предложение присоединиться к ним я всегда вежливо отказывался.
Заглянув под свой топчан, я провел инвентаризацию инструментов, которые не трогал все время, пока работал грузчиком. Все было на месте, за исключением не большого молотка, который ходил по рукам с первого дня нашего пребывания здесь. Его можно было и оставить, в любом случае на шхуне был какой-нибудь инструмент:
Парень, которого поглотил бордель, наверняка не таскал его с собой, думал я.
Легкая волнительная дрожь, которая преследовала меня всю дорогу до дома, прошла. Рассуждая уже более спокойно, я принял решение устроить стирку и помывку. Тем более завтра меня должен будет осматривать врач.
Сняв с себя все вещи и надев шинель, я отправился к умывальникам. Мыла оставалось совсем немного, но хватило, чтобы помыться и постирать одежду. Даже остался небольшой обмылок. Вернувшись, я увидел, что допившие бутылку товарищи уже спали. Один сидя за столом уткнувшись в локоть, другой смог дойти до своего места.
В доме наступила тишина. Развесив вещи, я лег.
Пока белье сохло, восторженно как мальчишка, я представлял себе наши будущие походы по далеким морям и странам. Думал, что, когда все успокоится на родине, мне точно хватит денег, чтобы добраться до дома. А может, чем черт не шутит, через год или два мы сможем сходить и в Россию. Сейчас-то только оттуда корабли идут.
Мне представлялось, как мы придем в порт Керчи. Я увижу лодку отца. Он будет сидеть и готовить снасти к завтрашней ловле. Подойдя ближе к причалу, я бы тогда крикнул ему: «Отец». Он бы услышав мой голос, начал бы осматриваться и увидел меня на шхуне. Я бы махнул ему рукой. А потом уже дома, сидя за столом со всеми восточными сладостями и подарками, привезенными с собой, рассказывал бы ему о своих походах. Катюша наверняка уплетала бы халву за обе щеки.
Меня так пробрало тогда от этих мыслей, что даже глаза стали влажными.
Утром проснувшись, я одевался быстрее, чем обычно. Даже солнце в этот раз опередил. Оно только еще собиралось осветить все вокруг, когда я был уже готов. Мысленно попрощавшись с этим домом, взяв инструменты и шинель, я бодро зашагал в сторону бухты. С надеждой, что больше мне сюда возвращаться не придется.
Дойдя до угла, из-за которого открывался обзор на всю бухту, я со страхом взглянул в сторону причала. Резко выдохнул, волнение спало, и я обрадовался тому, что, шхуна стояла там же.
Людей на палубе видно не было, скорее всего, все еще спали. Дойдя до лодок, я не сразу начал перебираться к шхуне. Сначала осмотрелся, прочитав название золотыми буквами на ее носу «Elena».
Постояв несколько минут и не наблюдая движения на палубе, я начал по возможности тихо двигаться к ней. Ящик с инструментами, который я переставлял из лодки в лодку, прежде чем перешагнуть самому, гремел железом на всю округу.
Добравшись до борта, я поднял голову и от неожиданности немного вздрогнул. С палубы на меня смотрел Пим. Рыжий бородатый голландец, закутанный в одеяло, зевнув, спросил по слогам:
– Ми-ша?
Я качнул головой. Он протянул мне руку и сначала поднял инструменты, а потом меня.
– Пим, – показав на себя пальцем, представился голландец.
Он что-то спросил меня по-французски, но ни слова не поняв, я помотал головой. Тогда он рукой показал, следуй за мной.
Подхватив ящик со своими инструментами, я пошел за Пимом. Спустившись в трюм, мы узким проходом добрались до небольшого помещения, где стояла машина. Видно было, что все перегородки внутри шхуны были переделаны. Машинное отделение явно было раньше больше. Закрытых кают осталось две вместо четырех, но при этом их видимо удлинили. Не далеко от трюма за занавесом из брезента болтались гамаки.
Пим показал мне на две керосиновые лампы, подвешенные к балке, и ткнул пальцем наверх. Там был не большой самодельный люк, ведущий на палубу. Я распахнул его. В машинном стало светлее. Голландец жестом показал, что сам он будет наверху и удалился.
Перепланировка всей шхуны была затеяна для того чтобы увеличить площадь грузового отсека. Судя по маркировкам на машине, изготовлена она была сорок три года назад в Швеции на заводе «Мотала».
Осмотревшись, я увидел в углу небольшой ящик с инструментами. Вдоль борта стояли два корыта с запасом угля. Налет сажи на стенках и запах мазута, подействовали на меня как успокоительное. До сих пор помню этот запах.