– Здесь ты конечно прав, Платон, – отвечала она ему на новости о помощи, – Но в этой дружбе есть и смысл. Туркам сперва нужно будет помочь России разобраться с империализмом в Грузии и Армении. А то, как же они будут доставлять эту помощь. Море за англичанами, большие корабли не пройдут, а вроде наших не полезут. Так что это не помощь, это оплата.
«Голод», «Притеснение оппозиционно настроенной интеллигенции», мне от всех этих принесённых новостей и рассуждений поначалу становилось жутко. Поэтому я старался думать позитивно: «Батя рыбак, уж голодными дома не будут. А то, что интеллигенцию гоняют, так это и вовсе не про мою семью».
Сворачивала всю эту мрачную новостную повестку обычно Настя. Она, казалось мне, все эти новости вообще пропускала мимо ушей.
Почти всегда подобрав удобный момент, она сменяла тему разговора на обсуждение нового фильма или какой-либо диковины, которую она видела на местном блошином рынке. Елена Андреевна начинала ее охотно обо всем расспрашивать, особенно если увиденное касалось моды или декора.
Мы с Платоном Алексеевичем, после того как разговор, по его словам, превращался: «В щебетание двух курочек», уходили в конторку. Там капитан доставал из железного шкафа, стоящего в углу, карту и мы, вспоминая пройдённые маршруты, вносили в них коррективы. Стараясь сократить время в пути или отметить замеченные нами военные корабли Антанты.
После того как темнело, мы расходились по домам. Ширма, разделяющая нашу с Настей квартиру пополам, со временем исчезла. Две кровати сдвинулись в одну большую. Мы с Настей теперь были вместе.
Иногда в походах я думал, как представлю её семье. Как родители удивятся: «Исчез мальчишкой, а вернулся совсем взрослым».
Через год я даже сделал Насте предложение. Хотя совсем не понимал, как тут можно зарегистрировать брак. Если я по подделанному паспорту грек, а она все еще оставалась российской поданной. Но решать эту головоломку мне не пришлось. Настя в момент, когда я стояла перед ней на одном колене, вроде бы расплакавшись от счастья, мне отказала. Сказав, что она очень тронута, и я ей тоже очень дорог, но в эту нелегкую минуту, не время связывать себя узами брака и клятвами.
Тем более, что возвращаться назад в Россию она совсем не планировала, ни через год и ни через десять лет. Боле того, её пребывание в Константинополе, тоже уже было под большим вопросом. Плавучий госпиталь, в котором она служила, вот-вот планировал отбыть в Бризетту. А сама она с его уходом собиралась перебраться во Францию и попробовать устроиться там на совсем.
На её предложение уехать с ней, отказом уже ответил я. Потому что вряд ли Франция или какая-нибудь другая страна могла бы заменить мне дом, стать моей новой Родиной. Несмотря на то, что здесь мне жилось не плохо, в душе у меня не было главного чувства, того, что я свой для этой страны, и смериться с существованием «на птичьих правах» я не мог.
Спустя несколько месяцев, когда мы вернулись из очередной перевозки беглецов из Константинополя в заморские страны. В комнате на столе меня ждало прощальное, искреннее, трогательное письмо от Анастасии. Она, как и собиралась, ушла вместе с госпиталем, который после Туниса запланировал заход в Марсель.
Вечером следующего дня, на наших вечерних посиделках, я получил приказ не унывать от Платона Алексеевича и улыбку сожаления от Елены Андреевны, которая была уверенна:
– Скоро пассажиров у нас будет больше.
Предполагала она это, после прошумевших слухов об успешных наступательных операциях новой армии Мустафы против греков и их союзников. Поговаривали, что наш Михаил Фрунзе с помощниками, направленный на помощь турецким борцам с империализмом, приложил руку к этим успехам.
Новости эти мне показались обнадеживающими. Я думал так, чем быстрее новая армия Турции победит, тем быстрее здесь наладятся связь с новой Советской Россией. Наверняка появятся какие-нибудь мирные посольства или учреждения, куда можно будет обратиться за помощью в возвращении. А сейчас, пока идет военное время, с греческим паспортом и русским лицом, вернее будет подождать, как говориться, целее буду. Да и паспорт грека становился в Турции не безопасным. Платон Алексеевич рекомендовал мне его припрятать на шхуне до лучших времен.
После того как я остался один, в квартире стало пусто. Вновь все расставив по своим местам, я разделил кровать и восстановил ширму. Мне снова было одиноко. По ночам я часто просыпался, вставал и, подходя к окну, без толку смотрел на темную безлюдную улицу. Мне, казалось, что вот так и пройдет вся жизнь. И встречу я свой конец, в лучшем случае мгновенно на работе, а в худшем здесь, в этой комнате, медленно задыхаясь от копоти в легких, так и не вернувшись, домой. Как поется в той песне: «И никто не узнает где могилка моя, и никто не узнает, и никто не придет, только раннею весною соловей пропоёт».